Иван Пророк ХХ века - Борис Федорович Споров

Видимо, вспомнив нелепых пациенток, Неверов усмехнулся и резко поднялся из-за стола.

Хам наперед выскочил в холл и торжественно объявил:

– Доктор Пророков! Улыбочку!

Теперь, без намордников, было ясно, что каждая из этих женщин не старше двадцати пяти лет. Все они улыбались, точнее, пытались изобразить улыбку. Их физиономии еще не оправились от масок.

Неверов надел очки и невольно засмеялся: носы пациенток как массивные сизые колбаски свисали до подбородка.

– Так и останется? – поинтересовался он.

– О нет, профессор, то есть доктор. – Хам плутовато подмигнул. – Цвет изменится – порозовеют.

– А это дело? – от лба к подбородку движением руки Неверов очертил дугу.

– Это дело? Это дело даст осадку: до верхней губы ниточка в ниточку.

Неверов пристально посмотрел на Хама, затем на осчастливленных девиц и с несвойственной ему иронией спросил:

– А вы что, магистр, творите по своему образу и подобию?

– Такова их воля! – парировал Хам и свирепо зыркнул на красавиц: те охотно закивали – так точно, наша воля.

Однако Неверов уже снял очки, тронул пальцами глаза, затем легонько сдавил виски, невнятно заключив:

– Качественное проявление внутренней энергии частиц. – И ушел, опахнув ветерком вспотевшего, но благоговейно улыбающегося Хама.

17

Девочки четырнадцати-пятнадцати лет стояли рядком, спокойно ожидая продолжения занятий. Но Ева с Хамом будто забыли о них.

– Поймите, – раздумчиво продолжала Ева, – уже пять лет я числюсь его женой, пять лет торчу я в этом тереме. Я уже начала дурнеть…

– Эва, тебе позволено когда угодно и куда угодно, – возразил Хам и нервно переложил на груди руки.

Ева сидела в кресле, подогнув на сторону под себя ноги, Хам полусидел на подлокотнике. По выражению его лица было ясно, что темой разговора он давно пресытился.

– Но у меня сын. – Хам промолчал, лишь поморщился. – Даже не в этом дело. Я женщина, а он за пять лет замечал меня десяток раз… хотя для меня он давно уже не безразличен и я хотела бы жить иначе.

Хам скептически хмыкнул.

– Ну, это уже совсем лишнее…

Ева жестом руки прервала разговор и обратилась к девочкам:

– Итак, сестрички, муж пришел со службы, он устал, может быть чем-то или кем-то расстроен. Вы предлагаете ему вина, кофе, чая, воды, молока и т. д. Вы должны сделать это так, чтобы взглядом, жестом, улыбкой или неуловимым движением тела тотчас сокрушить все сомнения, стряхнуть усталость, чтобы он не хотел, да улыбнулся, чтобы в вас тотчас увидел единственное свое утешение, хранительницу очага и благополучия, верного друга. Душа ваша может оставаться холодной и безразличной, но внешне… Итак, начали.

Девочки-сестрички цепочкой скользнули на кухню, и только тогда Хам продолжил фразу:

– …совсем лишнее. Ты забываешь свою миссию, необходимо вспомнить. – Хам закатил глазки. – Ты видишь – затяжка. Он гений. Но идет процесс, поэтому он невменяемый, ну, еще год, два… А жить иначе: любовь, ласка – это таким в диковинку. – Он кивнул на первую появившуюся из кухни девочку с фужером воды, небрежно усмехнулся и закончил холодно и строго: – Эва, так должно быть, так будет.

– Так есть, – вздохнув, печально подтвердила Ева, но тотчас почти гневно сказала: – Нинель, ты что, отраву несешь или нищему кусок хлеба?! Где осанка, где изящество, такт, нежность?!

Нинель не вздрогнула, напротив, кокетливо повела плечиком, изящно выгнулась ее рука, доверительно улыбнувшись, она склонилась к столику и только тогда, взметнув брови, одарила старших любящим, с поволокой взглядом.

– Вот так, – оценила Ева. Но уже шла следующая сестричка.

– Пластика, пластика, – заметил Хам. – И ножки высоко не поднимай, чувствуй так, будто ножки твои устали.

– Играй, играй талией! – Это уже Ева…

Затем последовало задание: завязать на шее мужа галстук.

– Девочки явно преуспевают, – почмокав губами, отметил Хам.

– Что-то он отвлекается от главного, – упрямо продолжила свою мысль Ева. – Опять… туманы.

– Эва, это и хорошо, – снисходительно успокоил Хам. – УП, когда он будет готов, окажется всего лишь пугалом. Как у козла рога. Увы, здесь рога, там рога. А в этой речке утром рано утонули два барана. – Он самодовольно ухмыльнулся. – А вот эти самые туманы и могут стать архигениальными. А гениальное до-о-о-лго в архивах пылится…

– А если только туманы?

– Тогда достаточно того, что есть, – игриво пропел Хам.

– Ах, ладно, поживем – увидим… Ну что ты, Вилена, на шее что ты виснешь! Или сама себя галстуком вообразила? Умному мужчине всегда в тягость, если жена балластом на шее. Это не эмоции. Бедром, ножкой, грудью коснись – обожги, ошпарь, чтобы у него появилось желание тотчас обнять тебя… Нет, нет, не годится, не чересчур, иначе будет слишком вульгарно, сексуально, а это тот же балласт – муж же не сутенер и не самец… Мила, Мила, тебе лучше использовать грудь, ты невысокая, тянешься к нему – и обжигаешь. Правильно, в этом случае лучше открытый воротник.

– Милка, пожалуй, подойдет Волгину, да, пожалуй, – размыслил вслух Хам.

– Шире, шире локти, чтобы грудь была доступной!

Прерывисто загудел телефон. Помедлив, Хам снял трубку.

– Понял, – коротко ответил он и, замыкая аппарат, сказал: – Пророк выехал.

Ева поднялась из кресла.

– Заканчиваем, сестрички, – объявила она. – Послезавтра в это же время. Тема: вопросы половой гигиены. Полистайте памятки.

Все так же цепочкой, изящно отвешивая реверансы, девочки-сестрички бесшумно уплыли в прихожую.

18

И пришла победа на восьмом году: теория материализовалась – модель конструкции Неверова – Шлакбаумова ожила. Дело ускорилось, когда генеральным конструктором УП-1 был утвержден именно Шлакбаумов.

Человек далеко даже не третьей молодости, Шлакбаумов оставался по-юношески энергичным и юрким. Из всех, с кем общался Неверов, это был наиболее хваткий и эрудированный технарь. «Неверов – Шлакбаумов – первый тандем», – в год олимпийских игр шутили коллеги – те, что помоложе.

И хотя началом источника энергии служил общеизвестный распад, все-таки самовосполнение, сравнительная неиссякаемость источника являлись принципиально новым открытием. Но даже такая победа не радовала Неверова. Он пережил все это в мыслях своих и ушел далеко вперед. Его поздравляли, ему пожимали руки, его обнимали, везли на различные приемы и торжества, на грудь прикалывали звездочки и ордена, а он так и жил одиноким и отрешенным.

* * *

…Неверов закурил, опустил в карман газовую зажигалку и грузно пошел вверх по лестнице – и впервые он вот так вдруг ощутил, что поднимается по лестнице с трудом, даже в глазах рябит. Переведя дыхание, он вскинул взгляд на дверь, механически прочел табличку с фамилией «Пророков», поморщился и – странно – пошел назад,