Оставь надежду - Наталья Александровна Веселова

Невозможно было допустить, чтобы Игорь, вернувшийся из сурового края, истосковавшийся по красоте и уюту, увидел вдруг свою возлюбленную из «осьмнадцатого века» в этой грязной и безнадежной трущобе! Игорь рисовался Маше обладателем какой-нибудь мужественной и уважаемой профессии, исключавшей, однако, существование налаженного быта холостяцкой жизни, а значит, Машиному дому суждено было стать для него чем-то вроде оазиса мира, покоя и ласки в его суровом мужском служении, сопровождавшемся большими и малыми подвигами…

Изначально однокомнатная квартирка в бывшем общежитии для работников речного порта была получена бухгалтером этого порта Мариной Петровной, Машиной мамой. Тогда здесь, по соседству с Уткиной Заводью, бурлил жизнью целый поселок речников, обретших скромное жилье в нескольких трехэтажных с деревянными лестницами зданиях. Такие мелочи, как отсутствие ванной, телефона и горячей воды не могли смутить счастливцев, прибывших, в основном, из сырых и чуть ли не тифозных бараков с земляным полом. Марина Петровна, правда, приехала из трехкомнатной благоустроенной квартиры в центре города, но зато там ее три года как травили и тиранили мать и старшие сестры, и тиранили по делу, так как Марина однажды принесла в дом завернутого в чужое фланелевое одеяло бастарденыша Машу.

Машин отец, как водится, водилось и водиться будет до скончания века, дочь не признал, Марину обозвал и обеим на его порог боле показываться не велел. Поэтому выделенная сочувственным начальством однокомнатная квартирка показалась Марине едва ли не землей обетованной, и она быстро и ловко наладила там вполне сносное и даже приятное свое с дочкой житье-бытье…

Пятнадцать лет назад грянула нежданная-негаданная радость: их дом, к тому времени уже совсем обветшалый и, как старый тулуп, во многих местах прохудившийся, первый в поселке подвергся основательному ремонту, что еще года два вызывало мучительную зависть у обитателей обойденных судьбой домов: за них почему-то приниматься не торопились. Всю проблему решили одним махом: вдруг откуда-то пришло распоряжение снести весь жалкий поселок, а жителей расселить в новые отдельные квартиры со всеми удобствами – хотя и где-то в спальном районе с непроизносимым названием, зато с количеством комнат по числу голов в каждой семье. Жители поселка, давно жившие почти по принципам первобытнообщинного строя, обнимались и плакали на улице. И действительно, дома стали опустевать один за другим, Марина Петровна с Машей уже рисовали вечерами под абажуром план-схему будущих своих двухкомнатных хором, как вдруг пришло новое решение: расселение отремонтированного дома, как признанного абсолютно пригодным для проживания, отменить на неопределенный срок.

Чуть ли не наутро после этого удара в поселке появилась грозная ревущая техника, в пару дней превратила соседние осиротевшие дома в печальные руины и уехала, оставив единственный жилой дом с краю, пока не утративший невинно-розовую штукатурку снаружи, но потихоньку крошащийся и истлевающий изнутри…

Жуткими стали зимние ночи, когда жильцы, чьи окна выходили в сторону развалин, так никем никогда и не разобранных, не видели в ночи ни одного огонька человеческого жилья, зато слышали, случалось, протяжный вой каких-то животных, и тогда утром все утешали друг друга, убеждая, что это, наверное, все-таки еще не волки…

Через пару лет в жизни Марины Петровны, ставшей к тому времени ревностной верующей и успевшей приучить к тому же и семнадцатилетнюю Машу, влюбленную в мать и оттого некритичную, появилось некоторое утешение. Недалекая церковь, до того уродовавшая горизонт скорбным остовом купола и переставшая быть годной даже под овощное хранилище, была в таком виде милостиво возвращена владельцу – Санкт-Петербургской епархии. Прознав об этом, Марина Петровна с Машей немедленно предложили свою помощь опустившему было руки отцу настоятелю и почти с первого дня трудились на реставрации бок о бок с другими бескорыстными верующими, составившими со временем крепкий костяк церковной общины…

А спустя совсем мало лет старосту Марину Петровну отпели всей рыдающей общиной и похоронили здесь же, в церковной ограде, на маленьком старом погосте, где читались еще надписи на могильных плитах, ясно говорившие о том, что новопреставленная раба Божия упокоилась в приятной сердцу кампании: были здесь и певчие, и псаломщики, и дьяконы, и даже какая-то «матушка Евлампия» без дат и других регалий.

Машина мама угасла за полгода от неизвестной науке болезни: однажды без всякого предварительного повода, она начала, как говорят в народе, «чахнуть». Поскольку никаких более серьезных заболеваний, чем родная петербуржцу анемия, у нее так и не обнаружили, – хотя искали врачи на совесть, о чем лично позаботился искренне горевавший батюшка – то тот же народ вынес свой строгий вердикт «сделали» – и это было очень похоже на правду, потому что болезнь, день ото дня прогрессируя, не давала никаких других симптомов, кроме всевозраставшей слабости, апатии и утраты воли к жизни.

Одна только Маша знала, скрывая ото всех, если не название болезни, коего, верно, и не существовало, то причину ее – точно.

До рождения Маши ее мать успела закончить два курса Консерватории по классу вокала. Ее редкое меццо-сопрано отпугивало даже частных педагогов еще и раньше. «Девочка моя! – чуть ли не расплакалась на плече юной феи, прослушав ее, одна старая оперная дива. – Да это не вы должны платить мне за уроки, а я – вам, за удовольствие слушать вас!». Но, оказавшись предательски покинутой с новорожденным ребенком на руках, в вечной осаде в виде трех неугомонно бушующих мегер в родительском доме, она вынужденно Консерваторию оставила – всего лишь на время – а оно оказалось таким удобно гутаперчивым, что возвращение каждый раз откладывалось – до осени, пока не выяснилось вдруг, что последняя возможная осень уже прошла.

С тех пор у Марины Петровны раз и навсегда развился один-единственный, но угрожающий невроз: она не только никогда и ни при каких обстоятельствах не пела сама, но и не выносила в своем присутствии ничего, отдаленно напоминающего пение – даже чье-либо бездумное мурлыканье немедленно повергало ее в серую пропасть депрессии, из которой она выходила долго, тяжело и мучительно для окружающих. Исключение делалось лишь для церковного пения – и то, вероятно, лишь потому, что уж слишком конкретный стоял в этом случае выбор.

Накануне того утра, с которого и началось быстрое и непонятное мамино угасание, они с Машей в будний день зачем-то оказались в самом центре города и около полудня как раз миновали огромный, подавляющий великолепием и суетным земным величием собор.

– Давай зайдем, – быстро решила Марина Петровна. – Посмотрим, нет ли у них той иконочки, о которой я тебе тогда… – и они свернули.

Как раз отошла ектения об оглашенных[1], с