Марфин дом - Наталья Александровна Веселова

Да, в театре. Потому что послезавтра выяснится, сыграет ли она свою Роль. Ту самую Роль, после которой артисту уже все равно, кого он будет играть до смерти – героя-любовника или «кушать подано». Ту Роль, которая бывает одна, как единственная симфония у Моцарта – Сороковая, как единственная картина у Леонардо – Джоконда, как единственная партия у Шаляпина – Мефистофель, И Лёра получит свою Роль, потому что знает: она стала актрисой только для того, чтобы когда-нибудь ее сыграть… Все совершенно разрешится послезавтра, но Лёра чувствует – не будет иначе. Для того она сейчас и трясется с тремя сверхнеприятными людьми в «уазике» по ужасной дороге через смоленские леса. Все внутренности у нее подпрыгивают, ноги ломит и сводит под сиденьем. Вид, конечно, у Лёры сейчас жалкий, ничего не скажешь: шарф намотан так, что торчит один нос – и тот от холода красный: печка в машине то ли сломана, то ли ее и вовсе нет. Руки в перчатках коченеют, струйка пара толчками бьется из-под шарфа.

Лёра опять смотрит на дорогу: та представляет собой сплошное бурое месиво, которое еще две недели назад было непролазным. Но теперь, к середине ноября, наконец, подморозило, и развороченную тракторами грязь схватило холодом – так она и застыла жуткими колдобинами – и прыгает, прыгает по ним, и будет прыгать еще четыре часа их горбатый выносливый «уазик». С обеих сторон дороги – неприветливый ноябрьский лес. Снег в этом году еще не выпадал, он бы смягчил картину. Без него один вид унылых деревьев, серого, вот-вот готового упасть на землю неба так удручает сердце, что невозможно думать ни о чем радостном и приятном вроде весенней поляны или хотя бы горячей ванны.

«Вот и жизнь моя вся такая, – намеренно бередя себе душу, думает Лёра, – как эта ноябрьская дорога…».

* * *

Их театр назывался «Марлен».

Название для театра еще сносное, но все дело в том, что так звали их главного режиссера и художественного руководителя – Марлен Васильевна. Родители Марлен Васильевны давно умерли, но Лёре очень интересно было бы взглянуть на милых, скромных старичков – Василия Петровича и Феклу Терентьевну, которые, неведомо как оказавшись в конце тридцатых в Ленинграде и, услышав где-то голос Марлен Дитрих на граммофонной пластинке, так его полюбили, что новорожденную дочку назвали в честь великой певицы. Почему нормальные, тихие люди не задумались над тем, что звезда Дитрих неминуемо погаснет, а имя у девочки – останется? Ну, положим, не задумались, но что она – Васильевна, это-то они знали? Лёру всегда поражали родители всяких Рудольфов Кузьмичей и Жозефин Сидоровн – чем они думают, ведь детям родным имена дают!

Но Марлен Васильевна не страдала. Близких приучила звать себя таинственно – Мара; священник, правда, долго недоумевал, в кого крестить, в Марию или в Марину. Тут Лёра, бывшая на крестинах, подсказала Маргариту – и поладили на компромиссе. Но для Лёры Марлен Васильевна так и осталась Марлен Васильевной.

Лёра появилась в театре, когда он существовал уже год. Появилась просто: мыкаясь по театрам со свежим дипломом в руках, она толкнулась и в этот с глупым вопросом: «Вам актрисы не требуются?». «Требуются, еще как требуются!» – радушно ответила изумленной Лёре маленькая, пестрая и блестящая женщина лет пятидесяти с небольшим.

Театру требовались все, потому что, поработав у Марлен Васильевны месяц-другой, люди любых специальностей бежали оттуда, на ходу шнуруя ботинки: за такую адову работу надо ведь хоть что-то получать!

Как Марлен Васильевне удалось создать театр – оставалось загадкой для всех. По специальности, полученной давным-давно в Институте Культуры, она была руководителем самодеятельного театрального коллектива и моталась всю жизнь по Дворцам пионеров, докатившись однажды даже до массовика-затейника на теплоходе. Амбиции в этой энергичной, нестареющей женщине никогда не угасали, но реализовать их до начала девяностых не позволял закон: амбиции были немаленькие: иметь собственный театр. В девяностых пробки вылетели из всех бочек одновременно, и огромная мутная и грязная волна хлынула на голову обывателю. Каким-то образом эта волна вынесла и Марлен, и ей повезло так, как может повезти либо дураку – а дурой она не была – либо детски-невинному человеку, в чьих глазах вечно отражается небушко. Такими глазами и обладала Марлен. В своих дешевых бусах из облупившегося поддельного жемчуга, с потертой кошелкой в обтянутых трогательными митенками лапках и непоколебимым девизом «Ну должны же они пожалеть одинокую женщину, которой так мало нужно!» она сделала то, чего не смогли добиться многие асы профессионального театра и кинематографа. Марлен Васильевна наивно и безо всякой очереди входила в кабинет министра культуры, обезоружив рать секретарш умилительно-детским «на секундочку» – и ничуть не кривила душой, ибо искренне верила, что вопрос ее так прост, что больше времени и не займет. Если ей по первости где-то отказывали сгоряча, то потом неизменно уступали младенческой обиде ребенка, не получившего пряника, и только когда за ней захлопывалась дверь, задавали себе естественный вопрос: «А кто это, собственно, здесь был? Девочка-недоумок или матерая аферистка?». Все дело в том, что совершенно законные и простодушные хлопоты Марлен Васильевны о будущем «своем» театре и успех этих хлопот в глазах тех, кто не умел по-детски смотреть на мир, выглядели результатом дьявольских интриг – потому что иначе не бывает.

А у Марлен получилась фантастическая вещь: без единой копейки капиталовложения, без какого бы то ни было блата она через полгода зарегистрировала частный театр «Марлен», заручилась поддержкой опытного менеджера и сняла «в кредит» пустующий зальчик в захудалом ДК.

Теперь она рассчитывала развернуться и создать непреодолимую конкуренцию одряхлевшему БДТ. Но тут-то все чуть не умерло в зародыше: в театр никто не шел, сборов не было, зато поборы были, из зальчика грозились выгнать за неуплату, актеры разбегались. Оставалась только вывеска «ТЕАТР МАРЛЕН», – она-то и привлекла внимание безработной Лёры.

И, если Марлен Васильевна театр, безусловно, создала, то Лёра – вдохнула в него жизнь.

С первых же дней в «Марлен» она поняла: никакого «своего театра» у Марлен Васильевны быть не может в принципе. Если стародевичья невинность и открывает иногда недоступные кабинеты, то во главе театра должна встать Личность, иначе он останется только на бумаге. В неизвестный театр, ставящий короткие пьески неизвестных авторов, с неизвестными артистами в главных ролях серьезная публика, формирующая общественное мнение, не пойдет никогда. И альтруистическая философия Марлен Васильевны, заключенная в сакраментальной фразе «Нужно давать молодым шанс», не сработает ни в каком случае. Крыша умирающего ДК действительно хороша