Марфин дом - Наталья Александровна Веселова

давала любимую работу целых семь лет! – не удосужился даже просто позвонить ей и хотя бы спросить о здоровье. Лёра ощутила себя зачумленной. Она испытывала чувства человека, на глазах которого безжалостно рушат его собственный дом, построенный своими руками с любовным тщанием, и он остро помнит, как складывал его по кирпичикам, любовался работой, переделывал, доводил до совершенства и вот, собрался зажить счастливо – и вдруг…

Отсрочка конца пришла неожиданно, как всегда приходят такого рода мнимые спасения. Ей вдруг позвонил бывший однокурсник, человек по имени Вадик, о котором она лет пять ничего не слышала. Такие люди есть у многих; с потрясающей точностью они возникают из своего «ниоткуда» именно тогда, когда ближние отступаются.

– Слышь, Лёрка, – начал он с места в карьер. – Подкалымить хочешь? Я гастроль сколачиваю.

Вот тут Лёра и вспомнила про зимнее пальто, и ей пришла смешная мысль: из театра она явно вылетает, значит, зимнего пальто и на этот раз не будет. Почему-то она не подумала о том, что станет зимой есть, а вот в чем ходить – пожалуйста. Уловив это, Лёра сама себе усмехнулась: вот она, женская психология!

– Где гастролировать-то собираешься? В Крыму, аль на Кавказе? – поддержала тон Вадика она.

– Держи карман шире. Под Москвой немного, а больше – под Смоленском. Мы даже в самом Смоленске не востребованы. В общем, так. Ты у нас актриса, можно сказать, широкого спектра действия, так? Так. Миниатюры уже забиты, тебе не светит. А вот как у тебя насчет художественного чтения?

– Вроде нормально, – Лёра испытала при этом тоскливое сосущее чувство, что делает что-то не так.

– Ну и лады. Только смотри – Чехова не бери: он всем советским людям еще в школе опротивел. Тэффи есть? Ну валяй им Тэффи – все равно ничего не поймут. Публика, сама понимаешь, нерафинированная. А у меня зато в программе будет художественное чтение, миниатюры, пантомима… Представляешь себе, в Смоленской области, в райцентре каком-нибудь – пантомима! Я из покойного Ленконцерта двух мимов надыбал, мужа с женой – сокровище, в Америке где-нибудь миллион бы огребли, как не фиг делать. А тут на трико заплату к заплате пришивают. Люрексом, чтоб все думали, что так и надо… Так чего, договорились, Тэффи на тебя пишу? Недели две проваландаемся, все схвачено уже, по штуке в карман – и домой из Москвы на «Красной стреле». Не забудь там, через неделю… В общем, я на тебя рассчитываю…

Подобные гастроли Лёра ненавидела не за вынужденную халтуру – у них там и того нет – а за постоянное ощущение физической грязи на теле. Это ощущение чистюля Лёра помнила очень хорошо: мотаешься по сельским клубам, счастье, если в провинциальном городке нарвешься на баню с общим залом, где шныряют мокрицы – сущая пытка для чистоплотных стыдливых людей; а так приходится, дрожа от холода и чуть не плача, наскоро обтираться в каких-нибудь сенях над ржавым тазом; голову по-первости моешь, когда кто-то поливает из ковшика, а потом и вовсе плюешь на это дело, обходясь парочкой париков… Кроме того, приходится спать в одном помещении с другими актрисами, которые никак не могут угомониться, а когда угомонятся – то ужасающе храпят, считаться с их привычками и причудами, выслушивать бесконечные истории о том, кто с кем живет и кто кого бросил – гадость какая!!!

Тем не менее, сейчас поехать однозначно следовало. В самый раз ей, оплеванной, убраться на две недели, отвлечься и зализать рану. Да и пальто тоже. Оно встало у Лёры перед глазами – васильково-синее, с лисой, с перелинкой… Ай да пальто!

Наутро Лёра решительно явилась в театр, официально поговорила с Марлен Васильевной, чаще чем нужно употребляя слово «гастроли» («Раскусят, конечно, что за славная поездка – ну и пусть»), потребовала заменить ее на две недели («Вот Оленька Котова – неопытная, конечно, еще, но подает некоторые надежды… Вы уж ее тут без меня как-нибудь по-матерински, а…») и сделала перед всеми вид, что ничего не произошло – так, легкое недоразумение. Оставалось доиграть два спектакля в этом театре, а может – и вообще в жизни, кто знает… Вдруг и ее судьба теперь (Лёра вздрогнула) – коммерческий ларек?

…Вызовы кончились, занавес упал в последний раз. Сначала сунув под мышку, а потом бросив на ближайший столик и позабыв навек охапку цветов, Лёра уныло поволочилась в свою гримерную – единственную привилегию: остальные гримировались вместе в довольно просторном предбаннике туалета. Села на стул и сказала: «Всё», – но в дверь постучали. Лёра промычала: «Н-ну…». В дверь просунулась голова – только голова, второй человек поместиться в гримерке не мог – Мани-костюмера.

– Топай к нашей Девице. Зовет. Кажись, на расправу. Там Ольга эта у нее, да еще мымра какая-то сидит. Сказала – так иди, мол, в костюме, да живей, нервничают они там…

«Неужели прямо сейчас попросит? – мелькнуло у Леры. – А что, вполне возможно… Колесико-то набрало обороты, теперь не остановишь».

Как была, в костюме гетеры Габротонон (нынче давали Аристофана), сменив, правда, неудобные натиравшие сандалии на лодочки, неспешно, хотя перед смертью и не надышишься, Лёра направилась в клетушку Марлен Васильевны, именуемую кабинетом. Вошла, не постучав: пусть знают, что она так просто не сдастся.

В таком же пестреньком и блестящем, как и хозяйка, кабинете, кроме нее самой и Ольги Котовой, присутствовала еще одна дама неопределенных лет: про такие лица никогда не скажешь точно, тридцать или пятьдесят, они увядают сразу по миновении юности и со временем изменяется только цвет – от желтого к серому.

Безо всякого стеснения выставив длинные коричневатые зубы, дама поднялась навстречу Лёре, распахивая руки для объятий. Лёра и шарахнулась бы – ведь страшная мерзость обниматься с незнакомыми, она и дружеские-то телесные контакты выносила с трудом – да было некуда. Пришлось, вдобавок, подавив брезгливость, вытерпеть еще и три клевка попеременно в обе щеки («И что за манеры у людей – прямо Брежневы поголовные!»).

– Ну вот и вы, милочка, а мы уж вас ждем-ждем, ждем-ждем… – неожиданным басом произнесла после этой процедуры дама.

– Это коллега моя, главреж Любовь Максимовна… – сочла нужным пояснить Марлен Васильевна.

«А театр-то явно рангом повыше, доходы имеются: костюм-то прямиком от Кардена, а духи, кажись, «Шанель», – быстро определила Лёра. Ей стало обидно: ну зачем этакому крокодилу баснословно дорогие тряпки и духи – ведь ничто и никогда ее не украсит… А вот ей