Марфин дом - Наталья Александровна Веселова

– …из «Серебряной Дороги», – закончила Марлен Васильевна, а у Лёры захватило дух.

В ней встало предчувствие чего-то огромного, невероятного и… вот-вот исполнимого. Она медленно села.

Между тем Любовь Максимовна как-то одним махом стряхнула с себя приторность, спрятала зубы, стала похожа на человека и тоже села, беспечно выложив холеные руки на стол. Даже голос зазвучал иначе – в нем появились глубокие ноты баритона, и странно было это слышать от костлявой женщины метр пятьдесят ростом.

– Вот что, девочки. С Марлен Васильевной я уже договорилась. Вкратце, ситуация такова. У меня одна приличная актриса на ту роль, о которой идет речь. И актриса эта сейчас беременна – токсикоз и прочее. Года на три, а то и навсегда, она – вне обоймы. А спектакль этот я выкидывать из репертуара не могу. То есть могу, но не хочу. Через два месяца – премьера. Я всюду искала замену, ходила, инкогнито, конечно, по всяким вшивым балаганам – у вас иногда такой алмаз откопаешь – загляденье… – тут, слегка поперхнувшись, она покосилась на Марлен Васильевну, имея в виду сказать ей, что под «вшивым балаганом» она и не думала понимать ее замечательный театр, но смекнув, что та, как всегда, не дотумкала, не сочла нужным врать лишний раз. – Так вот, на вашу, Оля, и на вашу, Лёра, игру я сегодня смотрю уже в восьмой раз. Не могу остановиться на одной из вас, поэтому решила прослушать обеих. Каждая из вас получит сегодня текст роли. В руки. Надеюсь, двух недель, чтобы выучить – довольно. Ровно через две недели – сегодня среда, стало быть, в среду и ни днем позже – я вчерне прогоню спектакль. Два акта сыграет Оля, два – Лёра. Кто – какие, сейчас не скажу, чтоб учили без халтуры. Та, которую я выберу, будет играть. При успехе – получит ангажемент на сезон, а там увидим. Итак, вы сейчас берете роль…

– А… а что за пьеса? – пискнула ошеломленная Ольга.

– А вам какая разница? – отрезала Любовь Максимовна. – Вас приглашают сыграть в «Серебряной Дороге» – этого что, недостаточно?

Неопытная Оля смолчала, но Лёра вдруг всем сердцем, умом и даже телом ощутила, что молчать нельзя.

– Для меня – нет, – спокойно сказала она и этими тремя словами добилась своего: Любовь Максимовна подняла на нее глаза, в которых ясно проглянуло поверхностное желание увидеть человека, а не оцененную и выбранную актрису.

– Извольте, – без борьбы сдалась она. – Это «Повесть о Сонечке», по мотивам автобиографической прозы Цветаевой, а играть придется, как вы уже догадались, именно Цветаеву.

Лёра не знала, почему она не ахнула вслух – возможно потому, что перехватило дыхание. Со стороны Ольги тоже не донеслось никаких звуков – очевидно, переваривала сообщение.

«Моя! – громко сказал кто-то у Лёры в голове. – Моя – Роль!».

Вопреки женским традициям, поэзия Цветаевой по-настоящему не затрагивала в Лёре души, хотя она прекрасно видела всю ее гениальность. Но Лёра патологически любила великого поэта Цветаеву за ее прозу. Что до «Повести…», то, читая ее много раз, она прочувствовала каждое движение, увидела и проиграла каждую сцену, всегда удивляясь при этом – как никому до сих пор не пришло в голову адаптировать эссе под сцену – настолько оно артистически написано. Да и герои все – актеры, кроме самого автора… Себя же она раньше еще не чувствовала в силах, знала, что «кишка тонка», – и вот, Роль нашла ее сама… Нашла в трудный жизненный час. Идет в руки наградой и избавлением… Ах, есть еще Оля Котова, и думает приблизительно то же… Зря старается. Напрасно она подличала, отбивая у Лёры целый театр. Не сплети она даже своей паучьей сети – Лёра под ноги швырнула бы ей все сама – только ради одной этой Роли. Она хотела театр с Марлен Васильевной в придачу? Пожалуйста, пусть теперь забирает… Не жаль…

Лёра вернулась на землю и одумалась. Все выглядело, прежде всего, возмутительно-скандально. Главреж «Дороги» настолько презирала «Марлен» и все с ним связанное, что даже не поинтересовалась мнением коллеги – а захочет ли та расстаться с одной из ведущих актрис! Сами актрисы вообще в счет не шли: предполагалось, что они наперегонки побегут, услышав только заветное «Серебряная Дорога». Конечно, что и говорить: театр так театр, труппа с именами, каждый работает по специальности, аншлаг, доход, гастроли… Откуда угодно можно любого актера, при желании, взять, как мешок с картошкой, и доставить… Наплевать, наплевать на вес! Пусть мешок, пусть даже и дырявый – она, Лёра, и это перетерпит. Только получить Роль, а там…

– Но у меня завтра начинаются гастроли, – зачем-то сообщила она.

И действительно, если рассуждать здраво, от гастролей теперь не отвертишься. Да и отверчиваться не резон: как бы дело не обернулось, деньги выгорят еще не скоро, а насущные нужды – вот они: со всех сторон, как птенцы, рот разевают…

– Ну, это вы сами устраивайтесь, милочка, – повела костлявым плечом Любовь Максимовна, отчасти возвращая прежний тон: главное было сказано. И она-то уж точно знала, на какие гастроли едет Лёра: не в турне по Средиземноморью, как «Серебряная Дорога»…

* * *

– Эй, актриска, оглохла, что ли, к тебе обращаются!

Лёра вздрогнула. Фраза исходила, конечно, от Толика. Он так невзлюбил ее с самого начала, что теперь все норовил оскорбить. Открыто ругаться повода не находилось, и он оперировал словом «актриска», звериным нутром своим чуя, что попадает куда нужно: в больное место. «Актриса» звучало бы почти уважительно, в «артистке» бы просвечивала чуть снисходительная доброжелательность, «актриска» же выражала то, что требовалось: открытое презрение трудящегося человека.

Встрепенувшись и оглядевшись, Лёра догадалась, что в машине давно идет общий разговор, который она, отключившись, не заметила, и теперь ей задали какой-то вопрос, а молчание расценили как гордое нежелание общаться с «низшими».

– Не снисходят, – мотнул головой назад Толик. – Брезгуют.

– Я просто не расслышала, – раздраженно ответила Лёра.

Она рассудила, что проехали уже километров шестьдесят, выгнать ее из «уазика» Толик не решится, и можно быть посмелее в выражениях. Она выпрямилась:

– Прекратите ёрничать. Я вас не трогаю, и вы меня не трогайте.

Толик сделал вид, что засмеялся:

– Слова-то какие знают… Ёр-ни-чать… Это что ж за зверь, может, объяснить изволите? Мы люди простые, темные, университетов не кончали…

На этот раз Лёра действительно «не снизошла». Десятки