Марфин дом - Наталья Александровна Веселова

детей, то мужчина может чувствовать себя перед ней атавистически виноватым, как перед Матерью вообще, но почти никогда – как перед страдающей женщиной: сама виновата, была плохой женой. Хороших не бросают. Кстати, редкая женщина в этом признается, но трудно представить для нее большее оскорбление, чем заявить: «Я люблю тебя как мать своих детей». Лёра сама была свидетельницей однажды, как блудный муж, возвратившись к жене после очередного левого похода, ласково сказал ей в порядке утешения такую фразу. Жена, до того все уже простившая, да и вообще от природы милая и скромная женщина, при этих словах вдруг подскочила и завопила голосом рыночной торговки: «Что-оо?!! Ах ты, сво-лочь та-ка-я!!! Во-он!!».

В той семье имелись, конечно, для такой реакции объективные предпосылки. В основном, женщины все-таки терпеливо глотают подобное оскорбление, потому что семью нужно сохранять – из-за детей же, или из-за нравственного долга, чаще – из страха одиночества. Но, если женщина еще не утратила к мужу интерес как к мужчине, – пусть он знает, что, брякнув такое, нанес жене ничем не смываемую, неслыханную обиду.

Так и Лёра прекрасно понимала, что муж бросил ее вовсе не из-за отсутствия детей или желания найти «мать своим детям», а просто потому, что ему надоела она, Лёра, как женщина, и он попросту захотел другую, как женщину же. И вот, понимая все это, вопреки собственной логике, Лёра бросилась отстаивать семью, апеллируя именно к своей беременности.

– Я – десять лет!.. Десять лет!.. – заходясь в истерике, визжала она. – Десять лет ни на что не надеялась! И вот теперь, когда я, я… – икота уже не давала ей говорить, – жду ребенка… Ты уходишь к другой!

Даже в своем слепом отчаянье она понимала, что ее Косте все равно, от кого иметь детей, но он попросту хочет спать не с ней, а с другой, а родятся ли от этого дети – его сейчас не волнует. Более того, теперь он весь – там, с той, а Лёрина первая в жизни истерика, вызванная первым настоящим горем, для него – не более, чем досадный раздражающий звук – и поскорей бы его как-нибудь прекратить…

– Ну, ты не очень-то рвалась иметь детей, прямо скажем. И по профессорам не бегала. Тебя десять лет устраивало. Да и какая ты, собственно, мать? Что у тебя, кроме театра, в голове? Ребенок тебе только помеха – сама знаешь, и не горишь ты желанием его родить. Чтоб меня вернуть – вот зачем этот спектакль. Актриса ты классная – тут ничего не скажешь, я всегда так думал. Так что сцену эту эффектную ты кончай, я тебя насквозь вижу. Между прочим, ребенком мужчину не удержишь, так что эту стратегию ты напрасно выбрала…

К тому времени Лёра уже опухла от слез, кризис истерики перевалил, и она, опустошенная, содрогаясь от остаточных рыданий, полулежала в кресле и могла только всхлипнуть:

– Что ты говоришь! Как язык у тебя поворачивается!!

Лёра видела, что все пропало, что борьба бесполезна и, главное, не нужна: даже если б ей каким-либо чудом и удалось остановить Костю, то прежнее все равно перечеркнуто, и тот Костя, что вернется к ней в этом случае, будет уже совсем другим и, строго говоря, она с таким Костей жить не хочет… Что толкало ее, не давало остановиться и сказать: «Да скатертью дорога!»? Уж, во всяком случае, не любовь и не ребенок… И, уже не зная зачем, она продолжала кричать, позабыв, что отвратительней бьющейся в истерике разлюбленной женщины для мужчины мало что найдется…

– Ну, успокоилась, наконец? – взвинчено спросил Костя, когда Лёра в очередной раз стала затихать. – Проблемы твои решаются просто: с абортами сейчас легко, делают чуть не до шести месяцев, так что истерики не закатывай. А что касается наших отношений, тут уж ничего не поделаешь, извини уж…

– Что ты сказал?! – встрепенулась Лёра. – После десяти лет бесплодия я должна сделать аборт, потому… потому что тебе… приглянулась другая женщина? Ты сам-то соображаешь, что говоришь? Да этому вообще названья нет!

– Это не нам с Леной, а тебе прежде всего создает трудности, дура ты, – спокойно ответил супруг.

Лёра медленно встала на ноги. Теперь она была одержима не желанием вернуть его – на фиг такая сволочь – просто нарушить покой и самоуверенность.

– Ах, так… – процедила она. – Так, значит… Трудности, значит… Хорошо же… Я тебе создам трудности… Какие тебе и не снились… Ты закон об охране материнства и детства читал? Ах, не читал – так прочти… Там черным по белому написано: во время беременности жены и в течение года после рождения ребенка муж не имеет права подавать на развод… А там я тебя еще полгода промурыжу: разведут на третьем заседании… Так что ты раньше чем через три года новую свадьбу сыграть не надейся… И то, если невеста дождется… Я тебе покажу кузькину мать… Хочешь кровь

мою пить – пей, но и я твоей поживлюсь, будь уверен…

Прошипев все это, Лёра сумела гордо удалиться в гостиную, хлопнув дверью. Уже через десять минут она услышала, как Костя облегченно насвистывает под скрип дверцы платяного шкафа: он явно переодевался. Спустя четверть часа хлопнула входная дверь…

Увы, Лёра не нашла в себе твердости выстоять до конца. На третий день она дошла до такого состояния, что перестала соображать, что и с какой целью делает. И вот, проклиная себя за слабость, она сама поехала на квартиру к сопернице, где они теперь окопались вдвоем с Костей…

Лёра сознавала, на какое унижение идет, но не могла сопротивляться: знала, как нужно и можно делать, а делала наоборот, отчего страдала еще больше.

Костя как-то обмолвился, что его новая избранница – красавица, и Лёра, на миг забыв даже о своем горе, изумилась, увидав на пороге более чем заурядную девушку лет двадцати трех. Совершенно простенькое рыльце со вздернутым носиком, губки бантиком, блестящие глазки, казавшиеся большими лишь от непомерно длинных «стрелок» – а так едва ли не поросячьи… Только молодость играла на ее лице свою вечную призывную роль: лет через десять девушка неизбежно превратится в «тетку» и разделит Лёрину судьбу.

Лёра хотела поговорить с ней по-женски, по-человечески, дать почувствовать, что разбивать семью, уводить мужа от беременной жены – преступление, спросить, как она думает строить свой дом на обломках чужого, заставить, возможно, хотя бы задуматься…

Но Леночка особенно ее и