Марфин дом - Наталья Александровна Веселова

язвительных ответов вертелись на кончике языка, но Лёра из последних сил сдерживала себя: нельзя же опускаться до унизительной перебранки с первобытным человеком! Кроме того, начни она на него «наезжать» – он «актриской» уже не ограничится, Лёра ответит тем же, и неизвестно еще, чем все это закончится… Ее слегка отпустило. «Уже, наверное, три часа осталось, не четыре…».

Гастроли закончились в небольшом поселке. Здесь выступали три вечера подряд, потому что билеты были проданы в нескольких деревнях в округе. Посёлок считался своеобразным культурным центром, где имелся клуб – ужасное дощатое сооружение со смехотворным возвышением вместо сцены и рядами скамеек вместо стульев. Во время представления курили, плевали, разговаривали, даже пару раз вспыхивала драка – но задир выставляли выяснять отношения за дверь. Дверь эта все время открывалась и закрывалась, из-за нее несло ноябрьским холодом. Зрители без стеснения бродили туда-сюда, на сцену почти не смотрели, и оставалось только удивляться – зачем они купили билеты и притащились сюда из других деревень. Наверное, решила Лёра, дрожавшая в своем вечернем платье за кулисами, это для них повод лишний раз встретить знакомых и вместе кирнуть, да и вообще – какое-то цветное пятно в черно-белой жизни. Какие тут могут быть развлечения? Лёре сказали, что в семи полувымерших деревнях из одиннадцати вовсе нет электричества, и даже не помнят – было ли когда-нибудь… Всех общественных организаций в поселке имелось три: клуб, обычно запертый, магазин, тоже запертый, потому что в сезон бездорожья продуктов не завезти, да церковь, незапертая, но пустая – никто не ходит. Школа в соседнем селе – пять километров пешком. Ближайшая больница – в другом мифическом райцентре, километров сто «с гаком».

Есть, правда, фельдшер на пункте, но он так пьет, что ему и корову лечить не доверяют… Власти нет вообще никакой. Раз в полгода появляется милиционер, откуда – никто не знает, говорит, что он «участковый» и спрашивает, нет ли на что жалоб. Почту доставляют два раза в месяц, когда есть дорога… Вот и вся цивилизация – и это не где-нибудь, а в пятистах километрах от Москвы…

«Вот это жизнь, вот это я понимаю, – с холодным ужасом подумала тогда Лёра. – А мы там, в Питере, еще на что-то жалуемся…».

Последний «постой» труппы был в брошенной избе, где им затопили русскую печь. Автобус должен был увезти их наутро после третьего представления, в понедельник. Деньги честно поделили и легли спать. Но наутро водителя не оказалось. После упорных поисков его обнаружили в одном из домов – мертвецки пьяного. Не то что посадить его за руль, а и просто разбудить оказалось делом безнадежным. Все, кроме Леры, смирились с мыслью, что ехать придется во вторник.

– Как – во вторник?! – не своим голосом завизжала она. – Я ж… Мне ж… Мне нельзя – во вторник! Я в среду утром кровь из носу должна! Ой, мать честная, что ж делать-то?!!

В который раз все рушилось – и из-за чего! – из-за того, что какой-то мужик напился! В панике Лёра продолжала голосить до тех пор, пока кто-то из сельчан не надоумил: Томка из соседнего дома рожать, вроде, надумала, а Толик, у которого «уазик» есть, ее в Смоленск сегодня повезет, в больницу. С ними Верка поедет, староста церковная. Так и ты, мол, попросись. Толик хоть и жадноватый мужик, но столковаться можно…

«Столковалась» Лёра с Толиком; как – и вспоминать не хотелось. Вот и ехала теперь с поджатыми ногами на переднем сиденье. На заднем расположились Вера и Томка. Случайные попутчицы – что о них думать! А все же думалось – с неприязнью и глухой злобой…

Личность водителя Толика в комментариях не нуждалась, его можно было охарактеризовать одним словом: неандерталец.

Самым сносным человеком выглядела Вера. Она работала учительницей математики в той единственной районной школе, да еще, во славу Божию – старостой в церкви. Кем и чем она там управляла, Лёра догадаться не могла: по словам той же Веры, в двунадесятые праздники собиралось не более двух дюжин прихожан, а в остальные воскресные дни батюшка, сосланный сюда за настоящую или мнимую провинность, служил часто и вовсе в одиночестве, а Вера пела на клиросе. Сейчас она ехала в Смоленск, чтобы пополнить запасы масла, свечей и ладана и выполнить прочие неотложные задания священника.

Всё бы ничего, и вполне снесла бы ее непосредственное соседство Лёра, если бы Вера не принадлежала к той не особо многочисленной, но характерной категории верующих, которая может и жалкие единицы тянущихся к церкви людей от нее навсегда оттолкнуть.

Для таких верующих, особенно женщин, понятие о том, каким должен быть настоящий христианин, непоколебимо и навсегда определённо. В их головах создан портрет знаменитого «типичного представителя», и тот, кто ему не соответствует, по мнению подобных женщин, может называть себя христианином лишь по недоразумению. Портрет мужчины-христианина еще варьируется – лишь бы был с бородой. Что же до женщины, то для нее первая обязанность – до неузнаваемости изуродовать себя, дабы не ввести кого в соблазн плоти. Поэтому она обязана носить в любую погоду платок до бровей (всем известно, что хитрый враг притаился именно в женских волосах), причем, чем страшнее платок – тем лучше, мышиного цвета платье до пят и запястий, толстые чулки и стоптанные туфли без каблука – чем старей, тем богоугодней. Единственное украшение христианки (и это уже баловство, не всегда одобряемое) – серебряное кольцо с сокращенной Иисусовой молитвой, а замужняя женщина может позволить себе еще и такую роскошь, как обручальное. Для чтения такой женщине, кроме Евангелия и Псалтири, возможны только брошюрки нравоучительного содержания («Как принимать гостей», «Как стать кроткой голубкой», «Как приучить себя к посту»), а также всевозможные перечни грехов, где сурово осуждаются такие тяжкие поступки, как езда на велосипеде и употребление других средств гигиены, кроме банного мыла. Отсюда и следствие: обходясь по утрам этим самым мылом, а в бане моясь раз в неделю, эти богоугодные женщины благоухают застарелым потом, отчего общение с ними еще более затрудняется. На все вопросы наивных «нецерковных» у таких прихожанок имеются готовые ответы, словно вышедшие из-под одного клише: «все хорошо – благодать, плохо – попущение, непонятно что – искушение». Главное, что возразить на это нечего: ведь действительно так: благодать, попущение, искушение… У них постоянно на устах два слова: «Спаси, Господи». Этими словами они орудуют то как щитом, то как дубиной – смотря по обстоятельствам. Голос у них сладкий,