Марфин дом - Наталья Александровна Веселова

Идеализировать нечего: случается кому-нибудь и перебрать, и набуянить, но это, право же, все равно мило выглядит по сравнению с бухой интеллигенцией первого поколения, которая «после третьей» вдруг перестает быть интеллигенцией, а становится тем, что есть: ничем. Пьяные разговоры, потекшая косметика, соус на подбородке, сальные анекдоты… Да кто слышал такие мерзости из уст художника или поэта?! Этого просто не может быть, потому что вкус и такт не изменят ему даже под градусом, ибо это – в крови человека…

Посмотрела бы теперь публика на собранных Лёрой в подвал актеров! Три недели они работали малярами, штукатурами, плотниками, стекольщиками, сантехниками, инженерами, электриками. Кстати, еще одно положительное свойство богемы: она умеет, если захочет, всё.

Ну, а кто главный дизайнер? Лёра. Мастер по свету? Лёра. Кто по вечерам роли распечатывает? Лёра. Кто эскизы костюмов нарисовал, тряпье для них старое нашел и портниху заодно; кто занавес шьет, да не простой, тройной; декорации ночью кто мастерит? Лёра, Лёра, все Лёра.

Кто при этом всех еще проверит, посоветует, поможет со знанием дела? Опять Лёра. А Марлен Васильевна только дома у себя целыми днями посиживает, кофе попивает, да портит Лёре нервы по телефону:

– Лёрочка, но мне вовсе не этого хотелось… Я хотела что-то современное, такое, знаешь, модерновое…

И жестко отвечает уже отведавшая власти Лёра:

– С вашим модерном мы через неделю провалимся!

Зато через три недели вновь набранный коллектив уже знал, «кто в доме хозяин». Марлен Васильевну никто ни о чем не спрашивал: английская королева. За Лёрой же укрепилась кличка «Серый Кардинал» – на это даже обижаться не следовало: театр отныне принадлежал ей, только ее мнение имело вес, без ее санкции и горшка с цветами никто бы не посмел повесить.

Детская душа Марлен Васильевны возрадовалась: на глазах у нее в рекордные сроки из ниоткуда и из ничего сам собой возник чудный театрик, который сделали добрые, бескорыстные люди, одержимые одной идеей – помочь одинокой женщине воплотить свою давнишнюю идею. И, конечно, дирижировала милая, славная девочка Лёрочка – так она полюбила беззащитную стареющую даму, что всю душу вложила в ее мечту. Теперь ей можно и большее доверить: пусть роли для «События» распределит. Вон, как нее ладно у нее получается…

Марлен Васильевна полюбила Лёру. Полюбила капризной и опасной любовью вечно зависимого, легко попадающего под любые влияния существа.

А Лёра не могла остановиться. Сегодня поставили последнюю точку в ремонте – завтра начинаем репетировать. Роли все выучили? Кто-о не выучил?! Ничего не знаю, всем было некогда, а все выучили! Понимала: дать сейчас передышку – потом плеткой их не сгонишь! И репетиции пошли.

Тем временем Маня-Золотые-Ручки спешно шила костюмы. И не условные, а настоящие: два вечера до того Лёра провела в Публичке, разыскивая и уточняя детали. Время действия – конец двадцатых. Значит, костюмы будут точь-в-точь такими, как тогда носили. А если не будут, то театр найдет себе другого костюмера!

Занятая сама в главной роли, Лёра еще успевала думать о рекламе, типографии, билетах. Каждому актеру было выдано по несколько со строжайшим приказом: продать и деньги принести. Продали, принесли. Па премьере был аншлаг, и Марлен Васильевна плакала от счастья. После спектакля Лёра с глубоким старомоным реверансом преподнесла ей все брошенные на сцену цветы…

Начало было положено, оставалось только закрепиться на отвоеванных рубежах.

Прошло семь лет, а театр жил вопреки законам всякой логики. Доход он приносил небольшой, зарплату актеры получали нищенскую, зато они всегда были заняты. Бедовала со всеми и Лёра – вот и кожаная куртка пять лет одна и та же.

Маленький театр ценили знатоки, но спонсоры находились редко и скуповатые. Костяк труппы сохранился прежним, но по совместительству все делали всё; занятые в спектакле актеры, не переодеваясь, часто сменяли друг друга у софитов; вечной забавой служил ведущий актер Пименов, наделенный, ко всему прочему, недюжинным даром звукоподражания: в спектакле, имевшем целых два месяца бурный успех, ему приходилось самозабвенно лаять за кулисами, а десять минут спустя он уже принимал на сцене героическую смерть – да так натурально, что в зале слышались всхлипы. Гримировались, конечно, сами – о другом и не мечтали… Никто не жаловался: даже такая собачья жизнь лучше, чем подрабатывать на елке в школе Дедом Морозом. Все понимали, что для молодого актера иметь регулярную работу по дипломной специальности – вещь редкая и почти невозможная в наше время.

Репертуаром заведовала по-прежнему Лёра. Марлен Васильевна пыталась раза два по-хозяйски вмешаться, но такие приступы приходилось деликатно купировать: Марлен не могла ровно ничего. Выросшая в традициях детских спектаклей со зверушками, она и в «своем» театре продолжала мыслить теми же категориями. Кроме того, она любила почитывать зарубежные дамские романы, проливать над ними сладкую слезу – и все норовила заказать по какому-нибудь из них сценарий. На репетициях Марлен Васильевна всегда присутствовала со значительным видом и в митенках, в то время как Лёра сама и играла, и режиссировала. Марлен, правда, искренне верила в то, что единолично ставит эти блестящие спектакли – ведь Лёра каждую минуту оборачивалась к ней со словами: «Правда, Марлен Васильевна? Ведь именно так вы указывали вчера?». И добрая старая дева была уверена: конечно, правда, и так она указывала, и того добивалась, а Лёра ей просто хорошо помогает – правая рука, ничего не скажешь! Она прочно забывала, что ничего вчера у Леры за рюмочкой ликера не указывала, а наоборот, Лёра, тихо зверея, два часа втолковывала ей свою правоту, а она упорно не желала понимать. В конце концов, что-то начинало у нее брезжить, и она сдавалась, умело убежденная Лёрой в том, что это ее, Марлен Васильевны, оригинальная идея. И с этой идеи сбитую с толку Марлен было уже не своротить.

– Извольте прекратить отсебятину! – думала, что гремела, а на самом деле пищала она. – И придерживайтесь указаний режиссера!

Лерина работа не разжимала свою медвежью хватку ни на день. Не имея амплуа, но обладая всеядным даром, она переодевалась и гримировалась, бывало, по четыре раза за спектакль, чтоб появиться на сцене, кроме основной роли, еще и соседкой, и почтальоном, и доктором… Когда в спектакле было четыре акта, она уже волочила ноги, выходя на вызовы, а домой добиралась интуитивно, как в тумане.

При рухнувшей личной, такая общественная жизнь ее вполне устраивала, она привыкла, впряглась и, вероятно, зарвалась. Зарвалась и не заметила, как давно уж бессменно висевшая в зените ее звезда покачнулась и в один ничем не