Марфин дом - Наталья Александровна Веселова

но в меру, глаза вроде бы опущены, но нет-нет – да и вскинутся, и прочесть там можно что угодно. Иногда так и кажется, что, желая тебе устами вечного спасения, внутренним оком они видят тебя в геенне: мол, я-то пожелаю, не жалко, да ты-то все равно не спасешься. Это именно таких женщин Розанов в свое время окрестил «Марфушками», искренне считая, что если б только они остались в мире – то лучше б миру быть борделем.

И это бы ничего. Но, когда человеку действительно все равно, например, как выглядеть, то он просто не бросается другим в глаза. Но «Марфушки» выделяются в толпе очень ярко, они словно так и ждут вокруг себя смятенного шепота: «Смотрите – христианка… Христианка идет…», жаждут себе за свое христианство поношения и мнят, что исполняют таким образом девятую заповедь блаженства.

Лицемерие, которое тем страшнее, что несчастные сами его не осознают, служит еще большим соблазном для окружающих, чем гуляние в мини-юбке, которым давно уже никого не удивишь. Любой нормальный мужчина, у которого молодая жена всё порывается в церковь, взглянув на «Марфушку», в ужасе подумает: «Чтоб и моя такая же стала?! Да лучше повеситься! Да я ее цепью к стулу прикручу, чтоб к церкви не прибилась!!». По счастью, не так много «марфуш», но и те, что есть, служат достаточным искушением и достаточно дискредитируют своим видом и поведением всех верующих женщин.

Все сказанное в полной мере относилось и к Вере, Лёриной попутчице. Особенно злила Лёру мнимо кроткая, а на самом деле гипертрофированно высокомерная манера Веры держать себя, застенчиво-порочные опущенные долу глаза и бурый платок, именовавшийся когда-то оренбургским. Теперь он больше напоминал половую тряпку и был безобразно намотан молодой женщиной на голову. Вместо пальто служил неопределенного цвета «полуперденчик», из-под которого струилась черная суконная юбка, ниспадавшая на невозможного вида боты сорокового размера, притом, что миниатюрная Вера вряд ли могла иметь номер больше 37-го. И это можно было вынести, объяснив все ужасающей бедностью. Но Вера все-таки работала учительницей, получала небольшую зарплату, вдобавок, у нее имелся садик-огородик и даже какая-то скотинка, да и жила она одна, по словам соседей, рано овдовев. Стало быть, купить себе недорогие и скромные сапоги, пальтецо и шапку Вера вполне была в состоянии, а ее наряд являлся попросту чем-то вроде сценического костюма. Уж в этом-то Лёра разбиралась! Вера оделась в самый настоящий костюм богомолки – в такой именно, в какие сама Лёра, случалось, наряжала своих актрис. Она «косила под христианку», а кем была на самом деле – того Лёре знать пока было не дано.

Вера отталкивала всем: красивым лицом, напрочь испорченным постным выражением (что тоже входит в кодекс «типичного представителя»), до мяса обрезанными ноготками – при взгляде на них у Лёры начинали зудеть концы собственных пальцев, преувеличенно-скромной, чуть ссутуленной позой («Я тут, на уголочке, с краешку…»).

Вера раздражала даже больше, чем другая пассажирка – беременная на девятом месяце Тома. Ее жизнь Лёра могла наблюдать уже три дня: Томин дом находился через забор – гнилой и обвалившийся в семи местах – от дома, где приютились гастролеры. У четы Сомряковых имелось пятеро детей – четыре мальчика от семи до тринадцати и девочка лет пяти. Супруги – оба пропойцы, а дети – все дебилы и малолетние преступники. Не поворачивался язык сказать про них, вместе взятых, «семья»; это было какая-то противоестественная стая грязных животных. Со двора Сомряковых все время доносился пьяный гогот, недвусмысленный визг, вопиющий мат, а иногда звуки и вовсе не напоминали человеческие – нечто вроде завывания и уханья («Холмс, неужели это воет собака Баскервилей? – Элементарно, Ватсон: это сэра Генри кормят овсянкой».)

Мальчишки, похоже, пили наравне с родителями, а курили все, почти не переставая. Собственно, они уже не напоминали детей, а скорей, злобных серых гномов без возраста. Эти гномы разговаривали хриплыми голосами, матерились так естественно, что даже не понимали, что сквернословят, по их лицам вечно были размазаны грязь и сопли, они садистически мучили любых животных – в поселке рассказывали, что даже мыши и крысы бежали из сомряковского дома. Полуудушенную и в страшных ожогах от папирос кошку не далее как вчера супруги-мимы сняли с соседского забора; даже общими усилиями спасти ее не удалось…

Что касается девочки, то в пять лет она еще не говорила, а лишь пускала слюни и тянула бесконечное «Гы-ы…», идиотически закатывая бессмысленные глаза. С огромной водянистой головой и животом-арбузом, на тонких рахитичных ножках в драных колготках, эта девочка Таня представляла собой поистине кошмарное зрелище…

Нужно ли говорить, что отцу с матерью (и кощунственно звучали применительно к ним эти слова) не было никакого дела до отпрысков. Когда они не гнали самогон, то пили, а когда не пили, то гнали самогон. Покупатели-собутыльники, кстати, несмотря ни на что, находились регулярно.

Сегодня утром, правда, произошло редчайшее событие: по случаю своей отправки в роддом, Тома с утра была трезва и топила баньку. В баньке она вымыла всех своих детей – но чище они не стали и похожесть на детей не обрели: грязь уже впиталась в их кожу настолько, что лица приобрели навеки сероватый оттенок, стереть который не может ничто и никогда. Свежепомытые дети выглядели еще страшней, чем раньше: просто чумазый ребенок, в общем, естественное явление – подумаешь, отмоется – ребенок же грязный навсегда, наводит на мысль о скверности человеческого рода в целом…

Тома и сама помылась, но одежду сменить не озаботилась. Теперь в машине от ее невозможных тряпок, определить первоначальное название коих уже не представлялось возможности, разносился такой одуряющий смрад, что Лёре казалось: несет мертвечиной. «Доктор в приемном отделении роддома еще не знает, какое ему сегодня счастье привалит», – злобно думала она.

Тома ехала в радостном, приподнятом настроении, благодушная после баньки. Сегодня она только раз остаканилась, поэтому на душе у нее было мирно, и выпадов собутыльника-Толика против «актриски» она не поддерживала, а даже втайне ее жалела: вот ведь человек, занимается дурью какой-то – на что жизнь тратит?

– Да ладно, Лёра, не обращай ты на дурака внимания, – дружески посоветовала Тома, видя, что «актриска» уж совсем не в своей тарелке. – Или вот что – выпить хочешь? У меня тут припасено…

– Давай! – неожиданно для себя согласилась Лёра.

– Да?! – обрадовалась Тома. – Это я щас, это у меня туточки…

У изумленного Толика дрогнули руки на руле, и машина вильнула.

– А тебе не положено,