Марфин дом - Наталья Александровна Веселова

Привыкла и Лёра к тому, что у нее больше нет мужа, и уж точно никогда не будет детей – вот только сыграть бы теперь Роль – а там будь, что будет…

* * *

При мысли о Роли Лёра невольно улыбнулась: ей даже практически не пришлось учить текст – настолько хорошо она знала оригинал. Не может Оля Котова вложить в исполнение роли Цветаевой столько, сколько вложит Лёра. Любовь Максимовна, хоть и крокодил хищный – а профессионал. И пусть Оленька забирает на здоровье то, чего добивалась – «Марлен» со всеми потрохами – тоже, сокровище… Вот уж поистине – не было б счастья, да несчастье помогло!

Лёра посмотрела на Толика. После того, как она невольно продемонстрировала, что ничто человеческое и ей не чуждо, не побрезговав Томиным угощением, он оставил свои подколы и косился на пассажирку даже с некоторым интересом. Очевидно, она как-то выпала из его представления о такого сорта людях, и теперь он натужно решал, как к ней дальше относиться. Лёра поддержала его мыслительный процесс:

– Скажите, Толя, сколько мы уже проехали, примерно?

– Да кто его знает? – охотно отозвался он. – За сотню километров точно отмахали.

Машину подкинуло. Лёра пожала плечами:

– Дорога-то не очень… А что, другой совсем нет?

– Не-а… Была одна, старая, но теперь по ней уж совсем не проехать.

– Старая?! – удивилась Лёра. – А эта что же – новая?!

– Ну. После войны прорубили. А до – леса тут непролазные стояли. Да ты… вы не волнуйтесь очень-то… Последние километров пятнадцать по шоссе поедем до Смоленска.

– Пятнадцать! – присвистнула Лёра. – А до этого полтораста – таким макаром!

– Что поделаешь, мы тут привычные, – вдруг ответила из своего угла до тех пор молчавшая Вера.

Лёру явно перестали воспринимать чужаком – это если не радовало, то, по крайней мере, скрашивало путь. Она пошевелила ногами. Верней, попробовала пошевелить, но это не удалось. А что, если… Почему бы и нет – что она теряет?

– Послушайте, Вера, как у вас насчет любви к ближнему?

– Господь велел всех любить, – донесся сзади голос, сразу ставший елейным.

– А меня любите?

– И вас люблю.

– Актрису?

– Актрису.

– Докажите! – на Лёру вдруг нашла волна дерзкого подросткового озорства.

– Как? – опешила Вера.

– А поменяйтесь со мной местами. Тут у меня мешок Толиков на ногах. И я так два часа еду – сил моих нет больше. На часик сядьте вперед, правда. Пусть у меня хоть кровообращение на время восстановится!

Вера молчала. Лёра разозлилась ужасно: вот они, Марфушки! Как, если придется, за Христа умирать будут, когда для ближнего зад не поднять?!

Ей захотелось побольней укусить Веру, и она ни на секунду не задумалась:

– Что, на арену к голодному льву – хоть сейчас, а мешок на ноги – не того уровня подвиг?

На сей раз «не снизошла» Вера.

– А если я Христа ради попрошу? – не унималась Лёра. – Вдруг это Он моими устами сейчас говорит – откуда вы знаете?

Веру, очевидно, проняло.

–Толик, останови машину, – почти что процедила она.

Толик затормозил и, обернувшись, стал с интересом ожидать развязки. Лёра невозмутимо вытащила ноги из-под сумки, свесив их наружу. Сразу она ощутила, как словно тысячи иголочек начали со всех сторон покалывать ее ноги: вероятно, кровообращение нарушилось даже больше, чем предполагала Лёра – в самый раз пересесть. Она кое-как поковыляла к задней дверце, откуда выбиралась надутая Вера.

– Спаси вас Господи, – очень удачно подражая ее тону, сказала Лёра, на что Вера недвусмысленно сверкнула из-под платка посветлевшими от возмущения прозрачными глазами.

Расположившись на заднем сиденье рядом с Томой, Лёра первым делом достала флакон духов, смочила ими носовой платок и поместила его под шарф у подбородка: в непосредственной близости к Томе это было единственным спасением. Сама же Тома давно безмятежно спала, привалившись к другой дверце и равномерно похрапывая. Никакие толчки и прыжки машины, разговоры и остановки не в силах были теперь разбудить эту зловонную бегемотиху… Лёра отвернулась от нее, почти что вытянув оживавшие ноги.

Зато Вера, оказавшись теперь в неудобном поджатом положении, искала выхода своему пару. Как бы между прочим, она бросила через плечо:

– А что это вы, Лёра, вдруг о Боге заговорили? Вы Его такими разговорами искушаете. Нельзя спекулировать именем Спасителя в своих целях…

– Я хотела дать ногам отойти – вот и всё, – огрызнулась Лёра. – А вы ко мне милосердие проявить соизволили только когда я вас за живое задела.

– Так о милосердии не просят, – нравоучительно ответила Вера. – Просят со смирением, а вы надо мной издевались.

– Если бы я вас просила со смирением, то к Смоленску обезножела бы.

Толик хмыкнул, и в его хмыке прозвучало так же ясно, как если бы он сказал словами: «Ну, завелось бабьё!».

– А вам вообще стыдно о Боге говорить, вы неверующая, – продолжала Вера.

Лёра начала медленно заводиться и сама не заметила, как в ее голосе зазвучали вздорные и стервозные нотки простолюдинки:

– Да-а?! Да кто ж вам сказал? Или вы такая прозорливица, что всех насквозь видите?

– Видеть не вижу, а знаю. Потому что вся эта ваша «творческая интеллигенция» – от Бога дальше всех, дальше даже, чем, вон, Тома… И грех один есть такой, я сама читала в книжке: «Восхищался писателями и артистами, не понимая, что они богоотступники…».

Лёра задохнулась от возмущения. Особенно оскорбило ее сравнение с Томой, да еще в Томину пользу. Она почувствовала, что, если не возьмет себя немедленно в руки, то перепалка их превратится попросту в кухонную ругань. Разумней было промолчать, но она все-таки не сдержалась:

– Вам-то откуда знать? У вас что, много таких знакомых? А я знаю, и вот что вам расскажу. Есть у меня знакомый один, художник. Верующий и причащается каждую неделю, когда картину пишет – так и в мясоед постится, и духовник у него иеромонах. Дал этот художник такой обет: как где увидит икону святого Андрея Рублева – так сто земных поклонов перед этой иконой положить: почитает он Андрея Рублева очень. Ну, и всегда в церквях гладко все сходило, а раз казус вышел. Открылась как-то художественная выставка, а в ней – отдел современной иконописи. Отдел священник освятил. И как только освятил, подошел