Марфин дом - Наталья Александровна Веселова

наш Леша (так его зовут) – и ну перед Рублевым поклоны класть. Наша, русская публика молчит, расступилась, смотрит, что выйдет. А тут как раз дверь открывается, и входит иностранная делегация. Фрицы было к иконам – не пройти: Леша мешает. Они ему по-своему что-то «бум-бум», а он на них и не смотрит – знай себе кувыркается. Что началось! Они и гогочут, и пальцами в него тычут, и скачут даже вокруг. Не понимают, что происходит-то. А Леша перекрестится – и опять лбом об пол. Пока свою сотню не добил – ни на кого и не глянул. А закончил – и вышел, тихо так. Ну, что вы на это скажете?

– Скажу, что он Православие на поругание выставил, – твердо ответила Вера.

– Ну, знаете! А может, поношение Христа ради стерпел? У него ведь обет был – перед каждой иконой. Вот и не нарушил, а дураки пусть ржут.

– Нечего было на выставке это делать. Не церковь.

– Да, но икона-то везде икона!.. – вновь теряясь перед Вериной твердокаменностью, повысила голос Лёра. – Так мы с вами ни о чем не договоримся!

– Тормози, дурак!!! – вдруг раздался из левого угла рев позабытой всеми невесть как проснувшейся Томы.

Никто не успел ничего понять. Лёра заметила только тень большого животного, мелькнувшего на дороге, и услышала чьё-то сдавленное: «Лось…», а потом машина, не успев тормознуть, слишком круто вильнула, взлетела на холмик, секунду балансировала на двух колесах – и повалилась набок, но подвернулась, очевидно, рытвина – и «уазик» тяжело рухнул на крышу…

Испугаться у Лёры не хватило времени, но она инстинктивно закрыла голову руками, и даже в миг страшного кувырка в ней мелькнула мысль: «Господи! В театр не успею!!!» – но не пришло в голову, что она, возможно, погибает…

Когда Лёра решилась, наконец, открыть глаза, то обнаружила, что кто-то трясет ее за плечо. То есть, она уже давно чувствовала, что трясут, но, оглушенная, не обращала на это внимания. Теперь выяснилось, что трясет ее Тома, трясет и гундосит: «Лёрка, а. Лёрка…» – и обе они, скрюченные, вверх тормашками помещаются в невообразимо тесном пространстве.

– Кости-то целы у тебя? – деловито спросила Тома; Лёра отметила про себя, что целость Томиных костей ее совершенно не волнует.

Она пошевелилась, рядом захрустело.

– Бутыль!!! – с неподдельным ужасом простонала Тома.

– Кретинка, – впервые откровенно выразила свое отношение Лёра.

Она уже успела убедиться, что ее-то кости, во всяком случае, целы. Нужно было как-то выбираться. Лёра нашарила правой рукой дверь, со страхом думая, как ее открывать, но дверь непостижимо подалась после первого прикосновения. Ухая от напряжения, Лёра стала толчками подвигать свое тело вправо, и ей, в конце концов, удалось вывалиться боком на землю. С другой стороны слышалась возня: Тома выгребалась тоже. Помогать Лёра не пошла: сама вылезет, таким ничего не делается. Вместо этого она засунула руку обратно и вытащила свою сумку с деньгами и документами. Она все еще сидела на земле, когда Тома, слегка прихрамывая, но, держась довольно бодро, обогнув машину, приблизилась к ней и нагнулась:

– Вставай, коли ноги не отдавило… А ведь подставила ты Верку-то. Крутая подстава вышла, ничего не скажешь…

При этих словах Лёра впервые вспомнила про Веру и Толика. С передних сидений не доносилось ни звука.

«И правда! – ужаснулась Лёра. – Это ж мое место впереди!».

– Давай вставай, – тормошила ее Тома. – Надо посмотреть, как они.

Лёра кое-как поднялась и собрала остатки самообладания:

– Так… Ты иди, займись Толиком, а я посмотрю, что с Верой.

Она нагнулась у правой дверцы; сквозь стекло ничего было не разобрать, и Лёра стала дергать ручку. После пятого-шестого рывка дверь открылась – и сразу послышался слабый стон. Скорчившись, Лёра просунула в дверцу руки и потащила Веру наружу. При первом же движении из машины выкатился пресловутый мешок – тот самый, из-за которого Вера была насильственно пересажена вперед «Христа ради». Лёра остервенело отпихнула его, а потом рывком выволокла Веру на землю. От этого она пришла в себя, тряхнула головой и даже промычала что-то.

– Моя жива! – крикнула Лёра вверх подразумеваемой по ту сторону машины Томе. – У тебя там как?

– Хреновато! – прогудело в ответ. – Кажись, копыта откинул.

Только в этот момент Лёра по-настоящему оценила ситуацию – до того она действовала и произносила слова словно в каком-то тумане, чисто интуитивно. Теперь этот туман вокруг нее как будто разорвался, и сердце на секунду дало явственный перебой.

«Копыта… какие еще копыта… – беспомощно забились в ней обрывки мыслей. – Это ведь значит, что он… умер?».

Ожидая в жизни какой-нибудь гораздо меньшей неприятности – например, посещения дантиста – впечатлительный человек долго тоскует и мается, готовя себя к тому, что по длительности и интенсивности страдания даже не идет ни в какое сравнение с муками, пережитыми до. Но когда такой человек совершенно неожиданно, в какие-то секунды, попадает в серьезный переплет (если б знать о таком заранее, то сердце не выдержало бы гораздо раньше), то он часто вообще утрачивает чувство реальности, его сознание затормаживается, и он нескоро обретает способность логически осмысливать события – а уж действовать часто или вообще не начинает, предоставляя это другим, или совершает действия сумбурные, только мешающие делу и окружающим – словом, горе такому несчастному в экстремальной ситуации.

Как раз к числу таких нервно-тревожных людей и принадлежала Лёра. В критических положениях, не грозящих непосредственно ничем по-настоящему ужасным, она могла принимать решения даже лучше других, поражая всех хладнокровием. Но все это происходило, увы, от глубинного сознания того, что возможная ошибка не кончится катастрофой для нее лично – а до других она имела дела ровно столько, сколько требовалось для соблюдения приличий, чтобы люди не нашли повода подумать о ней дурно. Такая жизненная позиция незаметно развращает сердце, ибо человек привыкает к своей мнимой надежности – а когда действительно запахнет жареным, оказывается вопиюще беспомощным.

У Лёры крупно затряслись и отвратительно похолодели руки. Она хотела что-то еще спросить, но обнаружила, что голос начисто пропал, а дыханье прервалось, словно ей врезали в солнечное сплетение.

– Накрылся, говорю, Толик-то наш медным тазом, – сквозь странный треск в ушах донеслось до Лёры.

Она мучительно попыталась хотя бы сосредоточиться – получилось еще хуже: она чуть не лишилась сознания от напряжения. Но вдруг, сквозь весь хаос и сумятицу сбившихся в кучу мыслей