Марфин дом - Наталья Александровна Веселова

перевернула его вниз головой и начала шлепать – так, что имелось две возможности: либо окончательно вышибить из него дух (что, по человеческим меркам, было бы и лучше), либо заставить вдохнуть. Получилось второе, но Лёриной заслуги в этом не было. Она, правда, не уронила ребенка на пол, а могла бы: так тряслись руки, и таким он был скользким… Лёра показала девочку мамаше, но Тома, как и следовало ожидать, никаких эмоций не проявила. Она мутно взглянула на дочь, равнодушно скользнув взглядом по безобразной ласте, пробормотала нечто вроде: «Ну вот, еще один подарочек привалил», – а потом закрыла глаза и, как ни в чем не бывало, невозмутимо захрапела, предоставив Лёре дальше выпутываться самой.

– Животное, – процедила Лёра. – Кастрировать таких надо…

Завернув ребенка в одеяло, найденное еще раньше в том же «шкафике», она осторожно уложила его на прогретую печь, а потом швырнула на Тому для приличия ее же пальто, решив больше к ней не прикасаться.

– Вот видишь, не так страшно, слава Тебе, Господи, – крестясь, сказала Вера, когда Лёра встретилась с ней взглядом.

– Эх, бабы, за такое дело принять бы капель по пятьсот, да нечего! – огорчился Толик на своей лавке.

Лёра дико на него посмотрела и рванулась вон из избы…

Сидя на крыльце, она ни о чем не думала, ничего не чувствовала. Только когда от мороза у нее начали появляться судороги, она заставила себя подняться и пошла, верней, потащилась, цепляясь за все подряд, обратно в избу. Войдя, она зацепила и таз с водой, он перевернулся и залил пол. Это была такая мелочь, что даже замечать ее не следовало. Лёра села на табурет, привалившись к столу: лежачего места для нее не оставалось. Наступила неизбежная реакция организма на потрясение: Леру повело, к горлу подступила и отпустила тошнота. Она положила голову на руки и уже не слышала Веру, которая силилась до нее докричаться с какой-то важной информацией – Лёру просто вырубило из мира.

Она очнулась от душераздирающего крика. Потребовалось несколько минут, чтобы осознать положение и определить, что кричит Вера, кричит страшно и, вероятно, уже давно. Лёра уставилась на нее с одной мыслью: «Что тут еще случилось?!».

За окошком заметно посветлело, день, похоже, собирался выдаться даже солнечным. Лампа погасла. Вера, приподнявшись, кричала. Очень постепенно до Лёры дошло, что это не просто крик, что он заключает в себе сакраментальное слово – самое важное на свете слово сейчас: «Автобус, Лёра!!! Автобус! Автобус! Автобус!!!».

Издалека слышались странные натужные звуки. Источник их мог быть только один: где-то недалеко по дороге медленно ползет, переваливаясь на рытвинах и ухабах, маленький грязно-белый автобус, что везет в Смоленск горемычную гастрольную труппу. И вряд ли он остановится у перевернутой машины: не увидев рядом никого, водитель решит, что пассажиры каким-либо образом покинули место аварии, а за машиной придет тягач.

Лёра бежала так, как можно бежать только от смерти. Она совершала неимоверные рискованные прыжки через кочки и коряги, шестым чувством угадывая, куда ставить ногу – и ни разу не оступилась, не пошатнулась.

Но, когда она была уже почти у опушки, автобус мелькнул прямо перед ней за деревьями и – проехал мимо…

– Стой!! – заорала она из последних сил. – Стой же, гад!!!

Но она знала: в автобусе гомон, а то еще и пение, кроме того, работает громкий мотор – услышать ее невозможно. Но Лёра продолжала бежать и звать, реветь странным низким голосом, и все звала, выскочив на дорогу, и даже пыталась догнать удалявшийся автобус – а потом опустилась на четвереньки и тихо заплакала…

…В комнате стало совсем светло. Возилась, явно собираясь проснуться, тошнотворная Тома, зато дремал Толик, и дыхание вырывалось у него с хрипом. Теперь, при свете дня, разглядев вокруг его посеревших губ лёгкий розовый налет, Лёра догадалась, что это такое…

Она сидела на полу возле Веры, обхватив колени и безучастно глядя перед собой.

– Что ж ты, Лёра, я ж тебе кричала…

– Да не слышала я! И когда услышала – не сразу поняла! Я была как по голове стукнутая! – оправдывалась она.

– Ладно, надо думать, что дальше делать.

– Хочешь, я на дорогу караулить пойду? – неуверенно предложила Лёра.

– Неделю можно прокараулить. А Толик-то, между прочим, хоть и хорохорился долго – а к вечеру помрет. Да и младенчик Томкин… – Вера понизила голос: – Сдается мне, что она… Прости ее Господи… Не очень-то хочет его выкармливать… Возьмет и скажет: молока у меня, мол, нету… А как ты проверишь… Хоть и грех так говорить – да ты знаешь, что это за женщина…

– Да не женщина она вовсе! – воскликнула Лёра. – Если я – женщина и ты – женщина, то как ее-то назвать?!

– Не суди, Лёра, Бог рассудит, – как по писаному отозвалась Вера.

– Рассудит, рассудит… То когда еще рассудит, а мне-то сейчас что делать с вами? –Лёра намеренно так сказала, чтоб напомнить Вере о ее зависимом положении: лежит, под себя ходит, а туда же – поучать!

– Я тебе скажу, что делать: за помощью идти.

– Идти?! – изумилась Лёра. – Сотню километров?! Это я через неделю дойду, если дойду вообще.

– Не сотню. Дорога здесь не прямая, крюк делает – будь здоров. Лес тут рубить трудно было, проложили, где полегче. Если напрямик, то от дороги на северо-восток километров тридцать выйдет, ну, может, с гаком. Так в шоссе и упрешься, ну, а там

подъедешь на чем-нибудь.

Лёра опешила:

– То есть как? Через незнакомый лес, одной, тридцать километров с гаком? А в самом «гаке» еще, может, десять?! Да ты вообще думаешь, что говоришь-то, а?!

– А ты что, другой выход знаешь? – огрызнулась Вера.

– Ну, я думаю, хозяева вернутся. Это лесники, наверное, у них, может, велосипед есть или еще что… Они же явно ненадолго ушли: дом не заперт, вода есть, дрова, лампа… Да ты лучше меня должна знать, чей это дом!

Вера задумалась:

– Нет… Егеря нашего я знаю, он далеко отсюда живет, а другого здесь нет. На охотничью заимку тем более не похоже. Накажи меня Бог – не догадываюсь даже. Знаешь, как-то странно всё: по этой дороге люди сорок лет ездят, уж кто-нибудь да знал бы, что здесь дом. И все бы узнали… Он на вид крепкий, теперь таких не ставят, старый, значит. Ума