Марфин дом - Наталья Александровна Веселова

книжице, продлила линию на один шаг. Теперь следовало встать одной ногой к первой точке, а другой – в конец линии и оказаться липом к северу. Лёра обомлела. До этого она мысленно оперировала понятиями «одна нога – другая нога», и только теперь вспомнила, что ноги неравнозначны, и одна из них правая, а другая – левая. Сено-солома. И Лёра решительно не могла вспомнить, сено или солому ставить у первой точки. А ведь в зависимости от этого направление менялось ровно на 180 градусов! Из тех самых закромов подсознания всплыла картинка в книжке. На картинке были изображены – она ясно это вспомнила! – ноги в ботах, стоявшие у точек А и Б. Обозначилась и такая фраза: «Если вы не уверены, какую ногу ставить у точки А, то…» – и за этим следовала уже абсолютная чернота.

Лёра поставила сначала левую ногу. Из этого положения следовало, что раньше она шла строго на север, а не на северо-восток. Поменяв ноги, она могла предположить, что шла на юг – только и всего. Но, раз на юг согласно словам Веры, она идти не могла, то пришлось сделать вывод, что первая попытка и была верной. Скорректировав направление, Лёра опять тронулась в путь и шла так до тех пор, пока справа вдруг не затрещал валежник. Бросив взгляд в ту сторону, она увидела, что в кустах копошится кто-то среднего размера. Не раздумывая, Лёра метнулась вбок и помчалась так же быстро, как утром к автобусу. «Волк! Или секач! Больше некому!». Подгоняемая атавистическим страхом и боясь оглянуться назад, Лёра бежала, наверное, минут десять, пока не почувствовала острую, невыносимую боль в боку. Только тогда она осмелилась остановиться и оглянуться. Кругом по-прежнему стыла тишина. Никто, конечно же, за Лёрой не гнался, да и гнаться не мог, зато она забежала в неизвестное место, а солнце за это время успело исчезнуть. Проклиная себя, Лёра села прямо на землю. Оставалось только ждать, пока солнце соизволит выглянуть снова – чтобы повторить давешнюю манипуляцию с палкой, тенью и сеном-соломой (причем Лёра уже сомневалась, какую ногу сочла правильным ставить час назад)…

Справа от Лёры невдалеке начиналось неширокое, но длинное болото с редкими кочками. Оглядевшись, Лёра заметила, что и лес, в который она прибежала, выглядит иначе: деревья ниже и совсем другие – чахлые, какие бывают лишь в болотистых местах…

«Н-да, пробежалась…» – подумала Лёра.

И впервые за это утро страх, незаметно подкравшись, стал тихой сапой заползать в сердце. У страха есть много пород – от запредельного, парализующего ужаса до легкой тревоги. Речь здесь идет не о степени, но о качестве страха. Тот страх, с которым всю ночь сражалась Лёра (так, кстати, его и не победив, а позорно бежав с поля боя) был конкретным, его определяли объективные события… Но страх, постепенно овладевавший ее сердцем теперь, был хуже и гаже. Это такой страх, когда человек, трезвым взглядом видящий, что никакой непосредственной опасности нет, боится пошевелиться, громко вздохнуть и оглянуться, хорошо зная при этом, что никого, во всяком случае, видимого, рядом нет. Такой ужас может напасть и в темноте, и при свете, но всегда – в одиночестве открытого или замкнутого пространства. Верующий начнет 90-й псалом, где как раз и собраны всевозможные страхи, а если к тому моменту уже и ум отшибет, то Иисусову молитву уж как-нибудь да вспомнит.

Но с Лёрой произошла странная вещь. Считая себя человеком верующим, она, конечно, знала и 90-й псалом, и молитвы на разные случаи, но вот именно теперь вдруг решила по-атеистически избавиться от неведомого кошмара, явно пришедшего извне, своими скромными силами. Напрягая всю силу воли, она заставила себя встать, обернуться и убедиться, что кругом никого и ничего страшного нет. Она в этом убедилась, но страх не исчез. Наоборот, он вдруг мертвой хваткой сдавил Лёре грудь и горло, и она застыла с выпученными глазами, равно боясь и зажмуриться, и глядеть. Лёра задыхалась, совсем перестала соображать и вполне готова была потерять сознание.

Именно в тот навеки незабываемый миг она ясно увидела, что метрах в пятидесяти перед ней спокойно идет по краю болота женщина.

Страх такого рода, какой испытывала Лёра, не выносит никаких посторонних вмешательств. Если на сцене появляется кто-то третий, то страх либо исчезает вовсе, либо перерождается, и человек начинает бояться уже непосредственно того, кого увидел.

Женщина, так неожиданно возникшая перед Лёрой, объектом испуга стать никак не могла. Она приближалась – крупная, спокойная, собою – настоящий некрасовский типаж, призванный входить в горящую избу. Одета женщина была в серый ватник и черную с пестринкой юбку. На голове – платок, из-под которого выбивались вьющиеся светлые прядки. Лёра могла уже рассмотреть ее лицо; большое, милое и строгое. Умное лицо, отражавшее непростой внутренний склад.

Вмиг позабыв про свой ужас, Лёра рванулась к ней навстречу, на ходу прикидывая, как обратиться: «гражданка» – глупо, «девушка» – странно… Не «дама» же, в самом-то деле!

– Женщина! – выкрикнула она в конце концов. – Женщина, помогите мне!

Незнакомка остановилась, не выразив ни взглядом, ни жестом удивления по поводу Лёриного отчаянного вида.

– А, так это вы тут недавно сквозь кусты ломились! Я-то думала, зверь какой от волка удирает… А это… – она окинула Лёру спокойным взглядом с головы до ног. – А это актриса.

– Как вы догадались?! – поразилась Лёра. – Впрочем, неважно, по мне, наверное, видно… Я действительно от волка бежала… Ну, может и не от волка, но кто-то там… Такой, знаете, большой… В кустах…

– Заяц, – не колеблясь, постановила женщина. – Больше некому.

Лёра смешалась. Мысль о том, что она мчалась от зайца быстрей зайца же, была настолько ужасна, что она не смогла это так оставить и возмутилась:

– Нет, что вы! Крупней гораздо! Я думала – кабан,

– Заяц. Сами знаете – у страха глаза велики.

От непреклонного вида женщины Лёра и вовсе потерялась и решила сразу сменить тему:

– Ну, не знаю… Не в этом дело… А дело в том, что я теперь совершенно заблудилась, а у меня неприятности, и мне нужно срочно в Смоленск. Вы, я вижу, тут местная, так что знаете, конечно, как выйти покороче…

Она ожидала, что женщина начнет тут же объяснять, но та молчала, продолжая пристально рассматривать Лёру в упор. Это было, конечно, невежливо, но приходилось терпеть: дорогу больше никто не покажет. Она придала своему голосу всю возможную кротость:

– Скажите