Марфин дом - Наталья Александровна Веселова

– Не можешь. А только до дороги на Смоленск тебе отсюда восемь часов ходу. И то, если опять не заблудишься. Да там километров пятьдесят на чем-нибудь добираться – пока еще найдешь попутку. В милиции – пока тебя допросят, пока раскачаются, пока вызовут кого следует, пока поедут… Дай Бог, чтоб к утру нашли их. Ну, Толик-то уж точно к тому времени помрет, дите тоже. Вера твоя инвалидом безногим станет. Вот кому ничего не сделается – так это Томе – тут я с тобой согласна. Но ты успеешь, конечно, на поезд до

Москвы. И на самолёт. И роль свою получишь и этот… ангажемент… И знать про них про всех ничего не будешь. Пока сама не помрешь, конечно.

– Э-э… Вы это… Вы тут не драматизируйте. И чудовища из меня не делайте… – растерялась Лёра. – Ишь, какую мрачную картину нарисовали…

– Мрачную или не мрачную – а как сказала, так и будет, – отрезала Марфа.

Лёра перестала понимать происходящее, в голове ужасом взвилось одно: она не успеет в театр, не получит Роль! Роль достанется Котовой: железная главреж «Серебряной дороги» не простит проволочек, оправданий слушать не станет – тем более, что Оленькина игра не может не понравиться. А Лёра вернется в «Марлен» и останется там без Ольги на прежних позициях… Только на фиг ей теперь этот вшивый «Марлен», дыра эта вонючая, пресловутая синица в руке, когда она уже подержала было за хвост гордого журавля!!! И, поняв все это, Лёра истерично завизжала:

– Не могу!!! Не могу, хоть режьте меня!!! Не могу и не хочу!! Вся жизнь и так псу под хвост, а теперь еще и это! Из-за чего, спрашивается?! Из-за ублюдицы с ее отродьем?! Из-за дуры круглой в ботах?! Из-за пьяного кретина?! Да почему я жизнь-то свою должна им под ноги кидать!

– А они почему за твою – не жизнь, а мечту всего лишь, должны свои жизни – отдать? – тихо опросила Марфа.

– Да какое тут может быть сравнение?! – в лицо ей заорала Лёра. – Я или они – что тут общего?! Что они могут-то, кроме как небо коптить?! Какая польза от них, кроме вреда?! Сравнили тоже!

– Та-ак… – протянула Марфа. – Значит, взвесила все, рассчитала. Четыре, значит, жизни на одной чаше, одно твое удовольствие – на второй – и перевешивает, да?

– Господи, да конечно перевешивает! – в запале не сумев остановиться, крикнула Лера. – Да и что у них за жизнь – так, слякоть одна. Кроме того, не верю я, что они там перемрут все. Обойдется.

Марфа пожала плечами:

– Господа все поминаешь… Вот и меня, говоришь, Бог послал. Избавить тебя от неприятностей. А ты хоть помнишь, что он раньше-то сделал? На землю зачем во плоти приходил?

– Распяться приходил, – окрысилась Лёра. – За наши грехи.

– И за твои?

– И за мои.

– Так. А за них, за твоих попутчиков, не распинался?

Лёра задумалась: да, конечно, Верка-то – церковная мышь, а вот остальные…

– Распинался, да они образ Его утратили, – удачно нашлась она.

– А ты – нет? – пытала Марфа.

– А я – нет, – ответила Лёра сквозь зубы: неприятный разговор получался, нечего сказать… Ну и Марфа – прямо философ в ватнике… И говорит складно, будто университет закончила. – Так на Смоленск вы дорогу не покажете?

– Покажу, – неожиданно согласилась та. – Вон, налево ельничек видишь? За ним тропочка. Малая совсем, заросла уж, да видно еще. Виляет-виляет, но к новому шоссе выведет. Через восемь часов, как я сказала.

Лёра повернулась посмотреть на ельничек, увидела его, процедила Марфе через плечо:

– Ну, разродились наконец! И на том спасибо.

Она не получила никакого ответа. «Ну и ладно, упрямая баба, дуешься – и дуйся, мне-то что!» Всей спиной выражая презрение Марфе, Лёра демонстративно не поворачивалась, но вдруг испытала странное ощущение позади – чувство пустоты – и тогда рефлекторно обернулась. Никакой Марфы не было. Прежняя чуткая тишина повисла над лесом и болотом.

«Свалила по-тихому, – решила Лёра. – Тоже презрение выказывает. Да пожалуйста, жалко, что ли… А все же странная она…».

Нужно было идти куда-нибудь, во всяком случае, подальше от этого гнилого места. Через болото, как же! Да на него и взглянуть жутко, не то, что по кочкам прыгать… И Лёра решительно направилась к ельнику. Присев там на поваленное дерево, она достала из сумки консервную банку и принялась неловко вскрывать ее большим туповатым ножом. То ли руки ее тряслись, то ли нож не годился, но только он вдруг скользнул по крышке и с размаху врезался Лёре в ладонь. Она вскочила, выронив и банку, и нож, с ужасом глядя, как кровь хлещет из довольно глубокой треугольной раны. Рука, казалось, сразу онемела до локтя. Выхватив из кармана носовой платок, Лёра прижала его к ране. Тщетно: в считанные секунды он пропитался насквозь, пришлось его бросить. Лёра стала судорожно лапать сумку здоровой рукой в поисках гигиенических салфеток.

Проку и от них не оказалось: салфетки промокали одна за другой, а кровь и не думала останавливаться. Среди смятения Лёра вспомнила, что умные люди делают в таких случаях жгут. Соорудить его было не из чего, но в сумке нашлась резинка для волос. Ее удалось натянуть на запястье, и кровь действительно стала течь слабее. Немного успокоившись, Лёра разыскала в сумке еще и остатки мотка изоленты: ею в театре она обматывала провод лампы в своей гримерке. Изолентой она теперь прикрутила к ране две смоченные духами салфетки и сочла перевязку удачной: кровь почти остановилась. В ране пульсировала боль, но это было уже неопасно…

Лёра села обратно на поваленный ствол и жалобно прохныкала:

– Ну за что мне еще и это?!! Мало, что ли, на меня свалилось?!!

«Мамай пришел домой с раной», – отозвался кто-то ехидный у нее под ухом, и Лёра тихонько заплакала.

– Ну почему я одна, почему мне никто не поможет… – причитала она сквозь слезы. – Почему все только издева-аются… Сколько ж можно…

Ее рыдания понемногу затихали. Лёра попробовала собраться с мыслями. Она смотрела то на жалкую свою руку, то оглядывалась вокруг, то прислушивалась к болезненным толчкам перетянутого пульса… Она, наверное, потеряла граммов двести