Марфин дом - Наталья Александровна Веселова

состоянии, когда человек перестает рассуждать и взвешивать. Редко, но в жизни каждого действительно случаются моменты, когда явь путается с бредом, и таинственный защитный клапан психики срабатывает, как во сне. «Это ведь сон, и в любой момент можно проснуться!» – вдруг понимает человек, в кошмаре прижатый в угол многочисленной вражеской ратью. И вот, он бестрепетно бросается в безнадежный бой – безнадежный, будь дело наяву – и тьма вражья легко падает одесную; в чудесном упоении спящий знает, что это ему никак не отольется, а вместо этого он проснется на своем уютном диване.

Вот и Леру минувшие сутки доконали. Она жила уже не на втором или третьем, а на десятом дыхании, не подозревая, что, когда оно иссякает у других людей, многие просто падают замертво. Может быть, так случается на войне в лютый час, когда явления, немыслимые в миру, становятся привычными и не вызывают удивления.

Когда «люлька» – нечто вроде гамака на длинном тросе, приспособление для подъема пострадавших на борт – была сброшена вниз, и за нею последовал трап, рыжий Михалыч неожиданно и безапелляционно заявил:

– Ну, полезай, что ли.

Лёре полагалось обомлеть, возмутиться, обозвать его рыжей сволочью и трусливым мерзавцем, призвать в свидетели беспредела Василия и вообще остановить как-то подобное надругательство над своим женским естеством. И все это, правда, пронеслось в мыслях Лёры – но лишь на мгновение. Затем она услышала прерывистый ор летчика: «Да быстрей же! Когда так висим – горючего в сто раз больше тратим!», и обнаружила, что бесстрашно лежит животом на полу вертолета, а ноги ее свисают в открытую дверь над бездной и нащупывают ненадежную перекладину трапа. Нащупали – и Лёра поползла вниз. Она уже не чувствовала, как трап качается на ветру, как даже сквозь рукавицы режет ладони железный трос – она только автоматически передвигалась до тех пор, пока не почувствовала, что перекладины под ногами кончились. Больше ничего в этом мире не страшась – страх при некоторых обстоятельствах становится вообще слишком мелким чувством – она разжала руки.

Земля оказалась близко, и Лёра даже не упала. Она знала, что нужно развернуться и бежать по лужайке к домику – развернулась и побежала. Распахнула дверь в сени, дверь в горницу двумя резкими толчками. Ее глазам предстала картина: Тома посреди комнаты с поленом в руках и двое на лавках – вытянутые и бледные.

– Все живы? – спросила она не своим голосом.

– В… все… – выдавила Тома, выпучив глаза: очевидно, в лице и голосе Лёры что-то изменилось до такой степени, что она уже пугала людей.

– Берем. Несем, – скомандовала Лёра прежним манером, и Тома, боясь о чем-нибудь спросить, послушно уронила полено и, все так же таращась на Лёру, кинулась к лежавшему без признаков жизни Толику.

Взяли, поволокли; как мешок, погрузили в «люльку»; Лёра никогда не смогла вспомнить – было ли ей при этом тяжело.

Она дернула трос несколько раз – «люлька» с грузом послушно пошла вверх.

– За Верой, – хрипло приказала Лёра.

Тома кивнула и затрусила впереди, поминутно оглядываясь на нее и продолжая для убедительности кивать.

Подхватили Веру. Она вышла из забытья, улыбнулась и пробормотала:

– Ох, Лёрочка, милая, бедная ты моя… – но Лёра никак не отреагировала, глядя мимо, и Вера была погружена тем же макаром.

– Неси ребенка, – сказала Лёра, увидев, что больная начала медленно подниматься.

– Чичас, – отважилась ответить Тома и исчезла.

Когда она вернулась, «люлька» была уже на прежнем месте. Не ожидая более указаний, Тома самостоятельно взгромоздилась туда, взяла у Лёры сверток с ребенком и, в свою очередь, отправилась в воздушное путешествие. Лёра же с третьей попытки взобралась на трап и, обращаясь с ним уже как с родным, полезла вверх и лезла так до тех пор, пока не наткнулась на поросшие густым рыжим мехом руки. Руки довольно грубо подхватили ее под мышки и потянули вверх; мелькнули невозможные кривые морковки на белом веснушчатом лице – и Лёра высвободилась, сомнамбулически шагнула, наступила на что-то живое и охнувшее, но разбираться не было ни сил, ни желания. Она вдруг встала на четвереньки и проворно поползла к какой-то большой тряпке, валявшейся на железном полу. Тряпка оказалась старой курткой, насквозь пропитанной керосином и грязью. В нее-то чистюля-Лёра и ткнулась головой, скорчившись на полу, и тихо подвывала там весь обратный путь, не желая ни видеть, ни слышать, ни чувствовать.

* * *

Больница в райцентре представляла собой длинное сооружение из потемневших от времени бревен, и скорей походило на пожарный сарай, по недоразумению двухэтажный. Роль приемного покоя играли сырые и холодные сени, где стояло несколько покрытых оранжевой клеенкой кушеток, между которым мыкалась шелудивая полосатая кошка; центр украшал бывший когда-то эмалированным таз, и вид его содержимого мгновенно вызывал жестокие желудочные спазмы у непривычных. Все это освещалось единственной лампочкой ватт на сто.

В углу, на одной из кушеток, билась в конвульсиях Лёра. Она и без врачей понимала, что это: известная «следовая реакция нервной системы на потрясение» – но легче от этого не становилось. Она рыдала так, как могут только люди, у которых случилось огромное и неизбывное горе, сотрясалась всем организмом, словно кто-то влез в нее и изо всех сил тряс изнутри. Лёра выла, пока не перехватывало дыхание, судорожно набирала воздух и начинала реветь и всхлипывать, как по покойнику. Слезы давно кончились, и она голосила всухую, отчего в глазах лопались сосуды и бухали в голове жесткие молотки. И все-таки сознание работало, добавляя ей пищи для истерики. По мнению Лёры, когда человек так убивается, совершенно невозможно просто пройти мимо него, а необходимо остановиться, пожалеть и оказать помощь. К ней же никто ни разу не подошел; с тех пор, как ей перевязали руку, а болящих куда-то увезли, никто даже не взглянул в ее сторону. И оттого чувство несправедливой заброшенности выросло в огромный твердый комок – и она давилась им, пуще всех перенесенных ужасов оскорбленная этой несправедливостью. Истерика ее, по правде сказать, была несколько преувеличенной: Лёра неосознанно отпустила вожжи, хотя, приложив некоторое усилие, могла бы, вероятно, и вовсе избежать ее – но тогда, возможно, слегла бы «в горячке» – кто знает.

Перед ней замаячил, наконец, белый силуэт: появился зритель.

– В-во-во-ды… – драматически проикала Лёра, и тут искры полетели у нее из глаз: она даже не сразу поняла, что получила по физиономии, а когда поняла и хотела возмутиться, то