Марфин дом - Наталья Александровна Веселова

– Угум.

– А что священник тебя прогнал – так ты другого найдешь, не все сразу… А потом ты замуж выйдешь, за хорошего и доброго, который не будет тебя бить, а будет дарить подарки…

Лера вырвалась:

– Ну это уж – извините! – и обе они, посмотрев друг на друга, согласно рассмеялись: Вера – тихо, боясь навредить себе, Лёра – почти звонко, как в юности…

– Да вы, девушка, видать, волшебница! – вдруг раздался позади голос.

Лёра обернулась и увидела в дверях пожилую медсестру, направлявшуюся к ним:

– Во всю жизнь мою не видала такого, чтоб больной на вытяжке в первые сутки смеялся! Всё больше орут, а мужики – те матюгаются.

Медсестра принялась раскладывать на тумбочке ампулы.

– Ну, иди, Лёра, – сдержанно сказала Вера. – Не поминай лихом. Ангела тебе Хранителя в дорогу. Жди подарка с письмом, и все будет хорошо. Уж не знаю, на чем моя уверенность основана, а только чувство у меня: все теперь пойдет у тебя по-новому, хорошо пойдет.

Лёра нагнулась и осторожно поцеловала бледную щеку:

– Выздоравливай, Веруша.

Боясь опять заплакать, она жалко улыбнулась и вышла навсегда.

Завернула еще и к Томе, помещавшейся в особом отделении «мамаш», и нашла ее в обычном состоянии – «под градусом». Загадка, откуда она и здесь смогла достать водку, была абсолютно неразрешимой. При этом Томе все вокруг не нравилось, она неразборчиво ругалась себе под нос, а Лёру, кажется, и вовсе не узнала…

Потом удалось увидать и Толика – в реанимации, через стеклянную дверь.

Поразительно, но он тоже заметил Лёру и в знак приветствия слабо шевельнул единственной незагипсованной частью тела – левой рукой. Все остальное, что не скрывала простыня, скрывал гипс. Лёра улыбнулась ему и, составив рукопожатие из своих собственных рук, потрясла ими на уровне груди, что должно было означать: «Держись, мужик, хорошо держишься!» – и ее отпихнули от двери, запретив далее тревожить больного.

Лёра вышла в ноябрьский день. Небо, наконец, прорвало, косо летели снего колючие снежинки, от которых хотелось прятать лицо. Быстро шли мышиного цвета тучи. Зябкие руки промозглого холода тотчас же бесцеремонно обшарили беззащитное тело.

«Слава тебе, Господи, все хорошо», – подумала Лёра, делая первый шаг с крыльца. Сразу же она провалилась по щиколотку в лужу, обманчиво подернутую ледком. Лед весело хрустнул под ногой и, встряхнув для бодрости сумку на плече, Лёра зашагала прочь.

Эпилог

Марфа

В женской послеоперационной палате стояла удручающая тишина, нарушаемая только шлепаньем половой тряпки, да позвякиванием жестяного ведра: баба Надя умело вытирала пол.

Четверо оперированных терпеливо ожидали конца процедуры: учительница русского языка Анна Игоревна, которую разрезали, ахнули и просто зашили, но о последнем она не знала, считая, что перенесла успешную операцию; одиннадцатиклассница Тоня, неделю назад расставшаяся с аппендиксом и ожидавшая завтра выписки; тридцатилетняя Лена Первая после внематочной и ее ровесница Лена Вторая, которой удалили ущемленную грыжу – она надорвалась, когда самостоятельно разгружала уголь для своего котла.

Тоня чувствовала себя уже совсем здоровой, и ей тяжко приходилось среди хмурых, углубленных в себя старших женщин. Чтобы развлечься, она решилась завести разговор:

– А что, баб Надь, сестра говорит, в травму тяжелых привезли, на вертолете?

– И-и! – охотно отозвалась санитарка. – Еще каких тяжелых! У мужика – грудная клетка и ключица, почитай всмятку – ан нет, дышит, живучий, видать. А у бабы – сложные переломы обеих ног. Сейчас на вытяжке лежит. Тоже удовольствие… И еще одна с ними – родильница с девочкой. Баба-то что, а вот дите не уродилось: вместо стопочки-то – прям ласта, что твой тюлень… Правда, мамаша-то пьющая, сразу видно. Хорошо, хоть не крокодила родила…

– Ужас какой! А почему – на вертолете?

– Да уж на вертолете. Васька, внучок мой, и доставил. И еще – актрису, с гастролей ехала, но у той все благополучно, руку вот только ей перевязали, ушла уже…

Тоня аж подпрыгнула на своей писклявой койке:

– Актрису?! Известную?! Ой, а как это она с ними, а? Ой, баб Надь, расскажите!

– Ну, про «известную» – не знаю. Из Москвы, вроде, а может, из Питера. Фамилию не сказала, зовут Лёрой. Валерия, значит.

– Молодая, красивая?

– Молодая-то – молодая, для меня, значит. Ну а для тебя, Тонька, старуха она. Тридцатник-то уж наверняка стукнуло. А красивая или нет – не разобрала я: она в приемном так белугой выла, что рожа вся распухла и красная стала, как свекла. Какая уж там красота – расстройство одно.

– Ой, баб Надь, а чего она ревела-то? Рука у ней болела сильно, что ли?

– Да какая там рука, она про нее и думать забыла. Пережила много – вот и выла опосля. Раньше-то некогда было.

Тоня уже сидела на своей койке и ерзала от любопытства:

– Пережила – что? Чего вы всё не договариваете, а? Ну расскажите подробней, всем интересно!

Насчет последнего она погорячилась: больше никто в палате приключениями актрисы не интересовался. Анна Игоревна, закрывшись локтем, досадливо пережидала посторонний шум, а Лены, свесившись друг к другу через проход, шепотом обсуждали что-то свое. Но баба Надя тоже хотела отдохнуть, да и рассказать была не прочь: уж очень чудной рассказ выходил, если Васька перед полетом грамм двести не принял, конечно. Да если и принял, то сын раньше, помнится, тоже такое рассказывал – во сне не приснится… Она отжала тряпку и, утерши лоб белым рукавом, расположилась на стуле:

– Ну, рассказ-то мой не вчера начинается, а давно, в сорок первом году, когда немец здесь стоял…

– Так, теперь надолго… – страдальчески пробормотала себе под нос Анна Игоревна.

Зато Лены перестали шушукаться и откинулись на подушки, довольные неожиданным развлечением. Тоня, раскрыв рот, впилась в бабу Надю глазами, всем своим видом торопя ее…

– Ну, девчонкой я тогда была совсем, двенадцатый годок шел. И не здесь жила, а в деревне там, за лесом, далеко отсюдова. В лесу партизаны были, немцы смерть как их боялись. А к партизанам самолетик летал, маленький такой. Может, возил им чего – не знаю, И однажды подбили немцы самолет! Так и вспыхнул, в лес свалился, и там громыхнуло так – бум! – взорвался, значит. А летчик на парашюте спрыгнул. Купол белый я сама в отсветах пламени видела – и тоже в лес. Помню, подумала