Марфин дом - Наталья Александровна Веселова

крови! Лёра пыталась отдать себе волевой приказ настроиться на нелегкий восьмичасовой путь по партизанской тропе, но не могла. Странным образом Смоленск, Москва и даже перспектива добраться в срок до Петербурга утратила свою привлекательность. Лёра словно увидела себя со стороны: жалкая, чумазая, некрасивая женщина в облезлой куртке, скрючившись на бревне, поддерживает под локоть свою грубо перевязанную окровавленную руку и, за неимением платка, утирает сопли ладонью, совсем как Томины дети, и размазывает с ними кровь и грязь по красному, зареванному и распухшему лицу… И женщина эта абсолютно никому в мире не нужна, но зачем-то совершает вечные потуги с целью кому-то что-то доказать – а никому доказывать не нужно, потому что никому просто неинтересно… Она ни разу в жизни не совершила ничего значительного, а когда один раз попыталась совершить – то ее просто побили. Она семь лет копошилась в задрипанном театрике – и за месяц чуть все не потеряла. Она не родила ребенка, не сыграла Роль, а думала всю жизнь, что это еще не жизнь, а жизнь вот-вот начнется – только нужно подготовить ей дорогу, и она отчаянно репетировала, уверенная, что вот-вот свыше назначат главную премьеру – и уж тогда-то будет аншлаг, а потом – сплошной триумфальный бенефис… Но премьеры все не было, – а вместо этого была изнуряющая нищета, мышиная возня, а теперь вот – бессмысленный ноябрьский лес, ни на что не похожая левая рука и одиночество кругом… Дожила до премьеры, нечего сказать…

Врать сама себе Лёра не могла: она точно знала, что идти надо через болото, а ельник – лишь компромисс с совестью, довольно-таки грязная и не особенно выгодная сделка с нею… Сознательно шла на нее Лёра: слишком уж желанная цель маячила впереди. А вот теперь цель эта неожиданно стала блекнуть, забрезжило другое, странное, мелькнули противные физиономии Толика, Томы, Веры, омерзительная ласта несчастной новорожденной девочки… Идти надо через болото, чтобы эта девочка могла умирать долгой мучительной смертью в доме своих родителей, чтобы и дальше веселилась с собутыльниками ее мать и в будущем еще раз родила от кого-нибудь «не мышонка не лягушку»; чтобы продолжал пить, сквернословить и дубасить безответную, говорят, жену Толик, чтобы Вера пела на клиросе в заброшенной церкви, где никто не слушает, да чтобы ее, Лёрина, жизнь, где до нее никому нет дела, продолжалась по-прежнему – в каторжном труде, бедности и безвестности.

Лёра посмотрела в глубь ельника, потом на землю. Малоприметная, полузасыпанная листьями и почти заросшая побуревшей травой, пригласительно вилась неширокая тропа. Лёра знала, что вполне сможет идти восемь часов и даже не очень устанет, но идти расхотелось. Она не помнила, какие именно слова Марфы заставили ее изменить решение, да и сам разговор был уж слишком неприятен для воспоминания, но Лёра чувствовала: проскочило в нем нечто такое, после чего нельзя идти в Смоленск, не возненавидев саму себя по дороге…

Она поднялась, натянула на пораненную руку рукавичку, отпихнула ногой консервную банку, из которой сочилось нечто серое, и, внутренне охая, двинулась обратно к болоту…

Через два часа Лёра уже не понимала, как это она раньше собиралась идти восемь. Ноги у нее заплетались, в желудке подсасывало, она жалела о брошенной консервной банке – словом, все ощущения сосредоточились на физическом. Об утерянной навеки Роли, одинокой квартире – даже о пальто! – не думалось, словно и мысли устали метаться. «Как-нибудь» – прорывалось сквозь душевное оцепенение.

Деревья понемногу редели, явно намечался просвет. Когда Лёра сообразила, что недалеко уж и до обещанной Марфой дороги, с ней произошло то же, что и с лошадью, которая, как известно, почуяв запах конюшни, резвей бежит. Какая ее ждала «конюшня» – о том Лёра и думать не хотела, казалось важным только одно: уронить куда-нибудь голову и закрыть глаза. Балованное тело поначалу возмущалось отсутствием дивана, чашки кофе, горячей ванны, но потом быстро сдало позиции и словно само подсмеивалось над былыми притязаниями. Оно было уже вполне согласно на соломенную подстилку, а если таковой не найдется – то хоть на голые доски. Теперь, учуяв эти самые возможные доски в перспективе, оно собрало остатки былого куража .

Как смогла, Лёра ускорила шаг и вспомнила знаменательную Марфину фразу: «Там автобус ходит раз в день. Поторопишься – успеешь».

Видит Бог – она торопилась. Но может, прошел уже тот вожделенный автобус?! «Только не это!» – она сделала попытку припустить трусцой и как-то вдруг выскочила с разбегу на довольно ровную и широкую грунтовую дорогу, что делала плавный загиб именно в том месте, где оказалась Лёра.

Две вещи произошли одновременно: далеко, метрах в двухстах слева, она боковым зрением уловила кучку людей, стоявших у понурого столба, отмечавшего, должно быть, остановку – и маленький желтый автобус с черной полосой, вопиюще похожий на похоронный, быстро и мягко проскочил мимо Лёры…

Она не успела огорчиться – хотя это было бы не огорчение, а собственно, крушение.

– Что вы стоите?! Бегите!! – грянул вдруг рядом чей-то голос.

– Бесполезно, далеко, – механически ответила она и только потом увидела справа невесть откуда взявшегося парня в военной или полувоенной форме.

– Успеем, бежим! – и, прежде чем Лёра успела выразить свое негативное отношение к этим бессмысленным словам, парень железной хваткой вцепился ей в руку и рванулся вперед, таща ее за собой.

Тут Лёра поняла, что ни утром к первому автобусу, ни днем от неизвестного зверя не бегала достаточно быстро. Вот это был бег! В ушах засвистело, перед глазами все слилось, а в голове спуталось: Лёра не знала, где ее ноги, и как она ими двигает, ей казалось, что она вовсе не дышит, а летит на одном дыхании… В какой-то момент она поняла, что стоит, стоит перед открытой еще задней дверью автобуса, а сзади ее со всей силы толкают вперед и вверх, на ступеньку… Не удержав равновесия, она с размаху упала коленями на вторую, а руками на верхнюю ступеньку, и резкой болью дернула присохшая было рана, а позади хлопнули сомкнувшиеся двери…

Изрядно тряхнув, как полагается, свое содержимое, автобус тронулся.

Ушибленная Лёра поднялась, уцепившись за поручень, и вспомнила про парня – где он? Рядом его не оказалось.

«Меня втолкнул, а сам не успел, бедняга», – сообразила она и крикнула вперед:

– Остановите, остановите! Там парень не успел!

Автобус притормозил было, но мужчина, сидевший с корзиной на заднем сиденье, недоуменно глянув сначала назад, а потом на Лёру, сказал укоризненно: