Марфин дом - Наталья Александровна Веселова

Та же Вера лежала перед Лёрой, та же Вера, с которой всего двое суток назад она пикировалась в машине, которая вздымала в ее душе глухую злобу – за постное лицо, за сладкий голос, за фанатичную ограниченность. Ничего этого в ней больше не осталось – как метлой смело. Лежало на золотых волосах измученное милое женское лицо с заострившимися от страданий чертами, коричневые круги обвели прозрачные, почти без цвета, глаза. Женщина просила у Леры прошения, хотя ровно ни в чем не была виновата. Лёра решилась:

– Вера, ты обо мне хорошо не думай… Я ведь ненавидела тебя, Вера. Может, больше, чем даже Толика с Томой. Они уж очень явные отрицательные герои, а ты – ты была скрытым. Я врага в тебе чувствовала. Я зла тебе желала. Самого настоящего… И без ног чуть не оставила… Не в машине, а там, в лесу… – и только сказав эти слова, Лёра поняла, что и правда хотела, чтоб Вера осталась инвалидом, и может быть, отчасти именно ради этого рвалась в Смоленск через ельник, а не в райцентр, указанный Марфой…

Слезы безо всякой подготовки и предварительного щипания хлынули из глаз:

– Ох, Вера, какая ж я сволочь!

– Ты что, нас бросить хотела? Ни в жизнь этому не поверю!

– Бросить – нет, – сквозь рыдания отвечала Лёра. – Я хуже хотела. Я ведь женщину в лесу встретила, Марфу. Она мне дорогу сюда показала – на три часа ходу. И другую, на восемь примерно часов, в Смоленск… А мне, ты же знаешь, нужно было сегодня уже быть в Петербурге. Роль эта… Пропади она пропадом… Да и пропала уж… И я решила в Смоленск идти. Нет, я бы сообщила о вас, конечно… И совесть бы меня не мучила… Если бы бросила – мучила бы… А я просто хотела ничего о вас больше не знать. И Толька бы помер, а сейчас в реанимации лежит, жив, говорят, будет… И девчонка Томкина умерла бы, а жива-здорова, хоть и не знаю, к чему. Но я ничего этого знать не хотела, я в Смоленск шла! Вот я какая, Вера, а ты прощения у меня просишь! – Лёра уткнулась к

ней в подушку и стала тихо, равномерно всхлипывать.

– Но ведь пришла – сюда? И с вертолета лазила. Совесть, значит, всё-таки замучила? – без выражения спросила Вера.

– Совесть? – приподнялась Лёра, соображая. – Да нет, не совесть, точно не совесть… Просто все сложилось как-то… Руку я поранила, ножом. Жаль мне себя стало. Решила я что-то вроде: «Пусть еще хуже будет!» – и пошла как короче, вот и всё… – и она вновь спрятала лицо в подушку.

Вера пыталась как-то изловчиться, вывернуться, и ей это удалось, хотя она сразу вся перекосилась от боли. Она пересилила себя и тихонько коснулась Лёриной головы:

– Тебя что, обидел, что ли, кто-нибудь сильно? В жизни?

Лёра закивала головой, все еще пряча лицо:

– Все обидели, кого знала.

– И родители?

– Нет… Хотя… обидели, конечно: работа им дороже меня оказалась… Они геологи были, в тайге пропали, когда мне семь лет было. Меня тети воспитывали – да что воспитывали! – так, между делом, от одной к другой перекидывали, а теперь и вовсе не видимся… Театр сделала – и тот чуть не отняли… Муж к молоденькой сбежал… Жизнь какая-то половинчатая… В церковь пришла – поп прогнал, за то, что актриса… И ведь им всем хорошо теперь – тем, кто меня перешагнул, Вера! Им хорошо, а я – хоть вешайся!

– На весь род людской обижена ты, Лёрочка, – прошептала Вера. – И обозлилась, коркой покрылась, бывает… Но сейчас корка твоя лопнула. И горечь слезами выходит. Так что плачь, плачь. Отплачешься – и опять жить начнешь. Лет-то сколько тебе?

– Тридцать.

– Бедная ты, маленькая девочка, – проговорила Вера, на вид Лёрина ровесница. – Утешить бы тебя – да нечем…

Лёра поднялась, вытираясь рукавом и отводя глаза. Ей было стыдно: привязанная к ужасному сооружению Вера, еле шевелившая головой и руками, утешала ее, здоровую двужильную бабу.

– Вот что, – деловито сказала вдруг Вера. – Тебе подарок последний раз давно дарили?

Лёра честно попыталась вспомнить, но не смогла. Цветы и конфеты не считались, а муж ей подарков не делал, потому что не умел. Он совал ей деньги и говорил: «Купи себе сама, что понравится», – и она считала такое положение дел весьма толковым: действительно, мало ли, что он там сдуру выберет! Подружки приходили на дни рождения с тортом или бутылкой – но ведь это же другое… И она поняла: ей никто никогда не дарил подарков. Лёра сама поразилась – как такое может быть! – и подняла изумленный взгляд на Веру:

– Мне… Мне, кажется, никогда не дарили… И правда… Я об этом и не думала…

– А ты хотела бы – получить подарки?

– Не знаю, – честно ответила Лёра, – не пробовала.

Возбужденная своей идеей Вера даже приподнялась на локтях:

– Лёра, запиши мне свой адрес! Я, как только домой вернусь, сразу вышлю тебе подарки!

Недоверчиво глядя на нее, Лёра достала из сумки блокнот, вырвала страницу, красиво написала свой адрес и положила листок Вере в тумбочку. Вера воодушевлено за ней наблюдала и, когда Лёра закончила, притянула ее обратно к себе на подушку и стала гладить по голове. Лёра опять начала плакать, но на сей раз с удовольствием: правда, что ли, многолетняя горечь выходила? А Вера, совершенно забыв про свои боли, продолжала поглаживать ее и мечтательно приговаривать:

– Вот-вот… Я пришлю тебе подарок… Тебе понравится, ты ведь актриса… У меня после мамы много всего осталось: бусы там, серьги, колечки всякие… Не золотые, простые, но красивые, старинные… Бабушкины еще. Я-то не ношу, а ты же любишь… Любишь ведь?

– Угум, – отозвалась Лёра сквозь сладкие слезы.

– Вот и пришлю. Носи на здоровье, тешься, дитятко… И еще – я письмо тебе напишу. А ты мне ответишь… Ответишь ведь?

– Угум.

– Во-от… И будем мы с тобой переписываться. А потом я и в гости к тебе приеду, летом, в отпуск… И ты меня в Эрмитаж поведешь… И все соборы ваши красивые покажешь… Покажешь?

– Угум.

– И пойду я твой спектакль смотреть, где ты в