Жаворонок пел на рассвете - Александр Васильевич Васильев

— Неправда! — крикнул Костя. — Славы мне не нужно. Я хотел для всех. Как лучше. А станок все равно будет работать по-новому. Добьюсь. Так и знай.

— Я, пожалуй, не соглашусь с тобой, Чайка, — вмешался Анатолий Петрович, — ругали Рябчикова на собрании не за приспособление к станку, а за самовольство. За это и понес он наказание. А цель хорошая, заслуживает одобрения. И я надеюсь, он сделал правильные для себя выводы. — Анатолий Петрович, немного помолчав, добавил: — А вот насчет водки я, признаться, не ожидал.

— Ребята тут ни при чем, Анатолий Петрович, — сказал Костя. — Моя вина, я ее и поправлю.

— О тебе, Рябчиков, я думал иначе, — тихо произнес Анатолий Петрович и посмотрел прищуренными глазами на присмиревшего бригадира. — Ведь ты обидел своих друзей этим своим гостинцем. Так я полагаю?

Гоше показалось, что секретарь смотрит на него в упор, и в замешательстве опустил глаза.

Костя молча взял со стола бутылки, вышел из комнаты и через пару минут вернулся.

— Извините, — сказал он, — больше не повторится.

Олег скинул бушлат, присел к столу.

— Я, Анатолий Петрович, не против хорошей инициативы, — спокойно заговорил он. — Хорошая инициатива как попутный ветерок моряку, но я против того, чтобы ломать станки. Другой раз на аврал не пойду.

— Думаю, что подобный случай в бригаде не повторится. А работу над усовершенствованием станка надо продолжать. Я подскажу в БРИЗе, чтобы вам помогли.

Анатолий Петрович поднялся и перед уходом добавил:

— Нет худа без добра, товарищи. Сам факт, что ваша бригада по собственной инициативе отремонтировала выведенный из строя станок, куда ценнее всего станка. Что получилось? А получилось то, что мы называем коммунистическим принципом: один за всех, все за одного. Как раз то, чему учил нас Владимир Ильич. Это же здорово, товарищи.

Анатолий Петрович попрощался и вышел.

Гоша взглянул на Олега и, презрительно скривив губы, процедил:

— Значит, сухоньким решил выскочить, моряк. Та-а-ак, друг… приятель… А жертв мне не нужно! — крикнул он Косте. — Запомни, мой ученик Рябчик, Корнеев сам умеет за себя постоять. — Измененным певучим голосом добавил: — Извините, извините… Куда дел водку?

— Разбил бутылки и в помойку выбросил.

— Дурак! Да ну вас всех, куриц мокрых, к черту! — Гоша быстро разделся, лег на кровать и с головой укрылся одеялом.

В эту ночь Костя не спал долго. В голове роились, вытесняя одна другую, разные мысли. Казалось, что затея с реконструкцией станка — пустая мечта. Слишком еще мало знаний, чтобы осуществить ее. «Может быть, бросить все и жить как другие? Это проще и легче. Но это значит сдаться? Нет. Хилый ты, Костя, если сдашься. Не по-комсомольски это».

В комнате раздавался ровный, по-детски тихий храп Гоши. Костя глянул на койку Олега. В зубах моряка тусклым, желтым светлячком мигала папироса. «Что-то думает обо мне теперь Ира? Может быть, тоже, что и Олег?»

9

Олег и Ира свои встречи тщательно держали в тайне. Но об их взаимоотношениях скоро стали поговаривать в бригаде. Рябчикову принесла эту весть Машенька.

Как-то после смены она догнала его и, заглядывая ему в осунувшееся лицо, сказала:

— Не падай духом, Костенька. Не убивайся. Подумаешь, выговор. Снимут. Я в этом уверена. — Она немного помолчала, семеня мелкими шажками рядом, и, тяжело вздохнув, спросила:

— Ты слыхал новость, Костенька?

Рябчиков в недоумении остановился.

— Говорят, что у Олега с Ирой уже далеко зашло.

— Что далеко? — спросил он, лишенный в данную минуту всякого соображения.

— А так, далеко… любовь их зашла. Неужели не понимаешь? Бестолковый какой ты… — затараторила Машенька.

Костя резко повернулся и, не дослушав ее, быстро пошел обратно на завод.

«Чудной какой-то? Это у него от книжек», — объяснила себе бестактность Кости Машенька.

Ира была в красном уголке.

— Это правда? — спросил сразу Костя, строго глядя ей в глаза.

Ира интуитивно поняла, о чем идет речь, и, задетая вопросом, возмутилась:

— Правда! А тебе-то какое дело?

— Эх ты! — по взвинченному лицу его пробежала надменная, презрительная улыбка.

В груди все горело. Хотелось кричать, куда-то идти, что-то делать. Теряя самообладание, он прибежал в общежитие, но, к счастью, Олега не оказалось. Костя мог пойти на все.

Чтобы успокоиться, он переоделся и отправился в город. Неяркий февральский день кончался. По улицам разлились густые сумерки. Звонкая разноголосица, отчетливо слышимая днем, вечером сливалась в приглушенный, монотонный гул. Только группа студентов, встретившаяся Косте, о чем-то весело и громко гоготала. «Счастливчики».

Костя нерешительно толкнул тяжелую дверь ресторана. За одним из столиков сидели двое, как он, молодых парней. Спросив разрешения, Костя присел к ним.

— Садись, садись, кореш. Э-э-э, да я тебя где-то видел, — заговорил рыжий парень, приглядываясь к Косте. — Скажи-ка где?

— Не знаю…

В обширном зале ресторана едкий табачный дым висел над столами плотным туманом. Кругом глухой, монотонный шум. Казалось, что этот тягучий шум течет отовсюду: с расписного потолка, со стен. Косте вдруг захотелось встать и уйти, но к столу уже подошла официантка с карандашом и потрепанным блокнотом в руках.

— Что угодно?

— Двести граммов водки. А закусить — на ваше усмотрение.

— Ого, — вскинул рыжие брови сосед и продолжал начатый разговор с приятелем.

— Хорошая это штука, должно быть, счастье. Как бы так устроить жизнь, чтобы горестей совсем не было. Скажи, кореш, может быть, ты знаешь? — снова обратился к Косте сосед.

«Отец говорил, что счастье везде живет рядом с нами, его только разглядеть надо, — вспомнил Костя. — Но этот не поймет ни черта…»

— Не знаешь? — переспросил захмелевший сосед. — А я тебе скажу. Деньги и девочки — вот счастье.

Костя налил в стакан принесенную официанткой в графине водку и сразу всю выпил. Горькая жидкость перехватила дыхание. Судорожно глотая воздух, он надрывно закашлял, на глазах выступили слезы. Парни рассмеялись.

— Э-э-э, да ты, оказывается, еще сосунок, — брезгливо оттянул губу рыжий. — А туда же…

Костя молчал. В его глазах лица парней стали медленно расплываться, терять ясные очертания.

— Ты что, как туча, приятель? «Физика» того…

— Невесело, потому и того, — отозвался Костя. — А насчет счастья я вот что скажу. Плевал я на твое счастье… Не надо мне такое.

— А какое же твое, скажи?

— А какое — я и сам не знаю.

— Одним словом, сосунок.

Рыжий махнул рукой и снова повел свой разговор громко и весело.

Костя быстро хмелел. Вернулись прежние, невеселые мысли. Он то решался на все плюнуть и пойти домой, то сжимал кулаки, вспоминая Олега. А потом вдруг захотелось поговорить с Ирой начистоту, что называется вывернуть наизнанку душу. Пожалуй,