Я уничтожу K-pop - Дохэ Ли

– Хорошего вам дня.

Вот же.

Но больше всего меня вывело из себя то, что сразу после этого ко мне подошла Ко Мёнгён в окружении своих шестерок.

– Пятнадцать тысяч за классный сбор. Только ты не сдала.

«Она уже сама взяла…»

Ничего не ответив, я открыла кошелек. Девочка с химической завивкой, стоящая рядом с Ко Мёнгён, потянула меня за волосы.

Я вдруг поняла, что не знаю, как ее зовут.

– И приведи наконец челку в порядок. Неопрятно выглядит, – произнесла она, после чего все засмеялись, будто услышали что-то смешное.

Снова услышала в голове слова, которые сказала Мими: «Хочу ее убить».

Ко Мёнгён выхватила из моей руки пятнадцать тысяч вон. В кошельке у меня оставалось всего две тысячи.

– На эти деньги можно купить шесть меренговых печений…

– Что ты сказала? – переспросила Ко Мёнгён, ткнув меня пальцем в лоб. – Тебе есть что сказать?

«Думай только о проекте».

Я, покачав головой, запихнула испорченные спортивные штаны в шкафчик. Ко Мёнгён и ее группа прихвостней снова захохотали и отошли.

– Деньги за классный сбор – потрачу их с умом, – крикнула мне напоследок кудрявая девчонка, размахивая купюрой. Мне хотелось каждому из них засунуть в рот по пригоршне красных ручек, но я не могла.

Если бы зло можно было измерить, то между мной и Ко Мёнгён была бы такая же огромная пропасть, как между Лазарусом Морелем и его чернокожим рабом.

Где-то вдалеке прогремел гром. Но когда я вышла на улицу, солнце светило ярко, а цветы астры, посаженные у здания школы, колыхались на ветру.

Очень кстати на телефон пришло сообщение, окончательно испортившее настроение:

Чхве Ынсон: Ты, наверное, занята сейчас учебой.

В следующем месяце у меня концерт.

Оставил для вас с мамой два билета.

Как же мне не везет.

Хотелось опуститься на землю и разрыдаться.

* * *

– Девушка, вы в школу не собираетесь? Опаздываете.

Куки с натянутой улыбкой выразительно на меня посмотрела.

Я взглянула на часы в пекарне: 8 часов 35 минут. Я уже опоздала и даже собиралась зайти в класс после 8:50, когда классный руководитель после приветствия уже выйдет из класса.

– Девушка, мне нужно готовиться к открытию.

– Куки, – позвала я, но она лишь молча смотрела на меня.

– Продай мне сотню тех меренговых печенек.

– Посто уди отсыда.

– Куки, пожалуйста. Мы же в одной команде.

Я настойчиво упрашивала ее. Куки, наполовину с отвращением, наполовину с жалостью, покачала головой:

– Твой план – это выезжать за счет других?

– У меня совсем не остается времени, что поделать. Помоги.

– Нельзя.

– Почему ты сразу отказываешь…

– Сама подумай. Представим, что я продала тебе это печенье. Сможешь ли ты дать их своим одноклассникам?

– Смогу…

– А на прошлой неделе говорила, что не можешь.

Мне было нечего на это ответить.

– Просто иди в школу.

– Не пойду. Я докажу, что серьезно настроена.

– Кому докажешь?

– Тебе.

Куки, тяжело вздохнув, потащила меня на кухню, где усадила на складной стул. Кухня, как и зал, вся аж сверкала от чистоты.

– Я не продам тебе печенья, от которых можно обоняние потерять.

– Но почему?

– Во-первых, нет гарантий, что они их съедят. И вообще, есть же такие люди. Им сладкое вообще не нравится. Они могут не притронуться даже к самому аппетитному пирожному. Или вообще отдать его другому человеку, – она перевела дух и продолжила, – а это печенье я изготовила специально для своего проекта. Я всегда проверяю все до мелочей. Вплоть до того, что узнаю, есть ли у моей цели аллергия. Иначе могут возникнуть проблемы.

Крем на печенье был такого красивого цвета, выглядел воздушным и мягким, что хотелось узнать, какое же оно на вкус. Хотя там и содержался сыр с неприятным запахом, аромат абрикоса великолепно перекрывал его – эти угощения явно предназначались для гурманов. Для тех, кто не делится едой с другими.

– Во-вторых, суть всех наших правил. Это абсолютная независимость проекта.

– Не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Это значит – не полагаться на других.

– Даже на членов команды?

– Можно пользоваться только коллективным разумом. На этом все.

– Но Бродяга сказала, что поможет мне.

– Это ее произвольное решение. Я не собираюсь ему следовать. Так что уходи.

Я смотрела на Куки. Сегодня она накрасила веки желтыми тенями.

– Ты, случаем, раньше не служила в армии?

Она смотрела на меня, не моргая.

– Твоя манера говорить…

– Мы же решили не спрашивать личную информацию друг о друге…

– Но мы же в пекарне, а не в книжном магазине.

Она снова будто потеряла дар речи.

– Сейчас я говорю с владельцем пекарни «Сладкий хлеб».

– Новичок, уходи.

Я встала со стула.

– Тогда… дай всего одно печенье.

– Нельзя.

– Я его съем. Хочу, чтобы никто не приближался ко мне, пусть даже и на мгновение.

Куки, немного поразмыслив, вытащила из переднего кармана фартука печенье, обернутое в знакомую упаковку, и бросила мне.

– Сдержи обещание и никому его не давай. А то вдруг они им так понравятся, что в их поисках заявятся сюда? Что мне тогда делать?

Раздался звук колокольчиков, подвешенных к входной стеклянной двери пекарни. Куки, натянув улыбку, выбежала наружу.

– Извините, но мы еще не откр…

– Это я.

Седые волосы, аккуратно убранные назад. Давно вышедшие из моды очки. За ними – проницательные глаза, осматривающие зал. Женщина довольно тучного телосложения выглядела лет на пятьдесят и обладала неприятно острым взглядом.

– Хм… Возьму сначала это.

Женщина, внимательно рассмотрев прилавок, сложила на поднос кучу разных мучных изделий.

«И она все это съест?»

Но сильнее всего удивляла не ее неразборчивость в еде, а ее характер.

– Чиабатта с сыром и базиликом, что я брала в прошлый раз, – полный провал. Тесто такое ужасное! А этот противный запах оливок! И как после этого можно называть это местечко самой известной пекарней в районе?

– Извините, профессор Ким.

– Но, к сожалению, это единственное более-менее приличное место. Да и новую пекарню я не хотела бы искать. Так что убери это из меню. Ради тебя же говорю.

Куки застыла на месте. А взгляд седой женщины обратился ко мне:

– А это кто? Сбежавший из дома подросток? Брать к себе из жалости кого попало – сплошная головная боль. Ты же знаешь, какие сейчас дети.

Ее неприятные слова плохо сочетались с мягким, мелодичным голосом. Я сделала вид, что ничего не слышу, но с каждой фразой мне становилось все больше не по себе.