Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли

и безошибочно разгадать мои тайные помыслы? Это вывело меня из равновесия. В конце концов, разве я настолько бездарный актер? Я смерил ее недобрым взглядом, когда она чуть оперлась на мою руку, а потом отрывисто и резко сказал:

– Женитьба – это просто комедийная пьеска. Из тех, что мы смотрели сегодня вечером. Через несколько дней меня назначат на главную роль посмешища, иными словами, мужа.

И рассмеялся. Моя юная спутница удивленно, почти даже испуганно вздрогнула. Потом на ее прелестном личике промелькнуло что-то вроде гадливости. Однако мне было все равно – о чем беспокоиться! К тому же мы приблизились к выходу, и у нас просто не осталось времени на дальнейшие разговоры.

Экипаж моей жены подали к парадному крыльцу; я помог и ей, и обеим подругам занять места, после чего почтительно замер возле дверцы с непокрытой головой и пожелал им всем «весело провести время». Нина просунула в окошко свою крошечную, унизанную драгоценностями ручку – я наклонился и легонько поцеловал ее. Быстро отдернув ладонь, жена выбрала из букета белую гардению и протянула мне с колдовской улыбкой.

И вот роскошный экипаж сияющим вихрем унесся прочь. В моих ушах еще цокали копыта гарцующих лошадей и грохотали колеса, а я уже остался один под широким портиком величественного здания, один среди напирающей толпы зрителей, продолжавших выходить из театра. Рука по-прежнему сжимала благоухавшую гардению. Я ощущал себя, словно человек, охваченный лихорадкой, который находит странный цветок в одном из своих болезненных видений.

Прошла минута-другая, и я внезапно опомнился, отшвырнул от себя цветок, в приступе дикого бешенства раздавил его каблуком. От измятых лепестков заструился пронзительный аромат, как если бы под моими ногами кто-то разлил сосуд с благовонием. Было в этом что-то приторное, тошнотворное; где и когда я в последний раз вдыхал этот тонкий запах? Вспомнил! Гвидо Феррари явился на званый ужин в честь моего возвращения с точно таким же цветком на лацкане фрака; гардения так там и оставалась в момент убийства!

Я зашагал вперед, в сторону гостиницы. На улицах царили веселье и музыка, но мне совершенно не было дела до них. Я скорее чувствовал, нежели видел тихое небо, склоняющееся надо мной, усеянное бесчисленными миллионами лучезарных миров; до моего слуха смутно доносился мягкий плеск и ропот журчащих волн, с которым смешивались нежные аккорды искусно игравшей мандолины, эхом долетавшие откуда-то с берега. Душа моя находилась как бы в оцепенении. Мой разум, всегда державшийся настороже, на этот раз был изнурен до предела. Руки и ноги ныли от усталости, и когда наконец я в полном изнеможении упал на кровать, то сразу же закрыл глаза и забылся беспробудным тяжелым сном смертельно уставшего человека.

Глава 32

«Tout le monde vient a celui qui sait attendre»[74]. Так писал великий Наполеон.

Достоинство афоризма заключается в двух коротких словах: «кто умеет». Все на свете приходит вовремя к тому, кто умеет ждать, я знал это, и поэтому ждал, и наконец то, что мне было нужно – возможность возмездия, – само пришло в руки.

Медленно вращающееся колесо времени перенесло меня в день накануне моей странной свадьбы – повторного брака со своей же собственной женой! Все приготовления были завершены, не осталось ни единой мелочи, которая могла бы добавить великолепия грядущему торжеству. Ибо, хотя сама церемония задумывалась как достаточно скромная и немноголюдная, а к свадебному столу пригласили всего лишь узкий круг самых близких знакомых, я ни в коем случае не планировал окончить праздник тихо и мирно. Романтика великолепных бракосочетаний никак не предполагает банальности. О нет, всю прелесть и дух знаменательного события участникам предстояло ощутить вечером, в той самой гостинице, так долго служившей мне домом, где я, счастливый и вызывающий общую зависть жених, намеревался закатить грандиозный ужин и бал. На расходы я не скупился, ведь это был последний прием за время моей блестящей карьеры в качестве преуспевающего графа Чезаре Оливы. После этого темный занавес навеки закроет сцену разыгравшейся драмы и больше уже никогда не поднимется.

Все, что могли предложить искусство, вкус и королевская роскошь, было использовано при подготовке к этому блестящему балу, на который мы пригласили сто пятьдесят гостей, и ни один из них не отказался присутствовать.

И вот теперь, накануне этого последнего из моих добровольно возложенных на себя испытаний, я сидел наедине со своей прекрасной женой в гостиной виллы Романи, непринужденно беседуя на различные темы, связанные с предстоящими празднествами. Высокие окна были открыты – теплый весенний солнечный свет, словно тонкая золотая вуаль, лежал на нежной зелени молодой травы, птицы пели от счастья и перепархивали с ветки на ветку, то зависая в воздухе над своими гнездами, то взмывая в безоблачный небосвод, как и подобает существам, обладающим роскошью наивысшей свободы. Огромные кремовые бутоны магнолии готовы были вот-вот распуститься пышным цветом на темном фоне крупных блестящих листьев; благоухание фиалок и примул витало в каждом восхитительном дуновении воздуха, а вьющиеся вокруг широкой веранды белые китайские розы уже раскрыли свои маленькие помятые цветочки навстречу ароматному ветру. Юг Италии посетила весна – а в этих краях она прекрасна, как больше нигде на свете, – внезапная и ослепительная в своей красоте, похожая на улыбку счастливого ангела. Кстати, об ангелах. Боже правый! Разве прямо в эту минуту я не видел перед собой одного из них? Ни одно дивное создание, пусть даже гурия в магометанском раю, не могло бы затмить чары этой женщины, на которую мне выпало блаженство любоваться, не вызывая упреков: темные глаза, волнистые белокурые волосы, лицо неземной красоты, фигура, способная искусить хотя бы и добродетельного сэра Галахада, и губы, чьих поцелуев тщетно стал бы ждать сам император. Впрочем, почему «тщетно»? Ну нет, его ожиданий она бы не обманула, лишь бы только императорское величество позволил себе раскошелиться на приличный подарок – скажем, увесистый бриллиант размером с голубиное яйцо; в таком случае он вполне мог бы рассчитывать на один… или нет, на пару горячих поцелуев этих соблазнительных губ, сладких и алых, точно спелая клубника. Время от времени, когда жена не замечала этого, я украдкой поглядывал на нее и радовался, что защищен темными очками, поскольку знал и чувствовал, что сверлю Нину взглядом оголодавшего тигра, готового броситься на давно желанную добычу. Сама же она пребывала в исключительно радужном и приподнятом настроении. Изяществом черт и грацией ловких движений жена-невеста напоминала какую-то тропическую птицу с царственным оперением, что раскачивается туда-сюда на ветке, усыпанной не менее