Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли

никогда с ними не расставалась: даже в ту роковую ночь, когда я застал ее вместе с Гвидо, красная роза у нее на груди оказалась раздавленной в этих подлых объятиях – роза, увядшие лепестки которой я храню по сей день. Здесь, в уединенной лесной глуши, где я сейчас обитаю, они не цветут – и я очень рад этому! Деревья тут чересчур высоки, а колючие кусты и подлесок настолько плотно переплелись, что под ними растут разве что дикие травы – иными словами, грубые сорняки, которые не пристало носить на груди благородным дамам, однако, на мой личный вкус, бесконечно более приятные, нежели все эти деликатно окрашенные вместилища искусно созданных благовоний, чьи оттенки и запахи будут противны мне отныне и до скончания дней. Вы говорите, это несправедливо? И розы никак не повинны во зле, что меня постигло? Может, и так, но их аромат пробуждает память, а все, к чему я стремлюсь, – это забвение!

В тот вечер, вернувшись к себе в гостиницу, я обнаружил, что на целый час опоздал к ужину; Винченцо явно расценил это необычное обстоятельство как повод для определенного беспокойства, которое легко можно было заметить по тому, как он обрадовался моему появлению. В течение последних дней этот честный малый наблюдал за мной не без тревоги. Мое рассеянное настроение; долгие прогулки, которые я имел привычку совершать в одиночестве; вечера, которые я проводил взаперти в своей комнате за письменным столом, – все эти странности моего поведения, несомненно, мало-помалу истощили запасы его терпения до предела: я видел, что ему стоило большого труда проявлять обычную сдержанность и тактичность, а в особенности воздерживаться от каких бы то ни было расспросов. В этот раз я поужинал на скорую руку, так как несколько позже обещал присоединиться к своей жене и двум ее подругам в театре.

Когда я прибыл на место, Нина уже устроилась в ложе, сияя ослепительной красотой. На ней было какое-то мягкое блестящее облегающее платье цвета примулы, а на открытых шее и руках блистали драгоценности разбойников, которые я сам передал ей через руки Гвидо. Жена с обычной детской восторженностью приветствовала мое появление и дежурное подношение в свою честь – драгоценный букетик в перламутровой оправе, украшенной бирюзой. Я поклонился ее подругам, с обеими из которых был хорошо знаком, а затем встал рядом с ее креслом и начал глядеть на сцену. Комедия, которую в этот вечер давали, являла собой полную чушь – в основе сюжета лежала старая, заезженная история. Молодая жена, заботливый супруг в летах и любовник – разумеется, наделенный самыми «благородными» качествами и принципами. Естественно, супруг в итоге был одурачен, причем вся соль этого эпизода, по-видимому, заключалась в том, что его выставили из собственного дома в одном халате и тапочках во время проливного дождя, в то время как его половинка (чья «непорочность» постоянно подчеркивалась) наслаждалась роскошным ужином со своим весьма высоконравственным и добродетельным воздыхателем. Моя жена восторженно смеялась над неудачными шутками и несвежими эпиграммами, в особенности аплодируя актрисе, которая успешно сыграла главную роль. К слову, это была дерзкая и уже не юная кляча с бесстыжим лицом, имевшая привычку сверкать черными глазами, запрокидывать голову и бурно вздымать пышную грудь всякий раз, когда она шипела слова «Проклятое, подлое старое чудовище!» в адрес своего и без того забитого мужа, что производило ошеломительное воздействие на зрителей, симпатии которых, само собой, находились полностью на стороне обманщицы, хотя, вне всякого сомнения, именно она была неправа. Я с некоторой насмешкой наблюдал, как Нина кивает в такт музыке своей белокурой головкой и отбивает ритм расписным веером. Потом склонился над ней и вполголоса осведомился:

– Значит, постановка вам по душе?

– Да, конечно! – отвечала она, смеясь одними глазами. – Муж у нее – такой олух! Все это очень забавно.

– Мужья всегда олухи! – заметил я, холодно улыбнувшись. – Невольно подумаешь, стоит ли вообще вступать в брак, зная, что в роли мужа всегда будешь для кого-то забавен.

Нина вскинула на меня глаза.

– Чезаре! Вы же не сердитесь, правда? Конечно, такое бывает в одних комедиях!

– Пьесы, дорогая моя, часто представляют собой не что иное, как отражение нашей реальной жизни, – сказал я. – Но будем надеяться, что бывают исключения из этого правила и что не все мужья такие глупцы.

Она выразительно и мило улыбнулась, поигрывая цветами, которые я ей подарил, и снова перевела взгляд на сцену. Я больше ничего не сказал, но весь остаток вечера пребывал в несколько подавленном настроении. Когда мы выходили из театра, одна из дам, сопровождавших Нину, беспечно обронила:

– Кажется, вы сегодня скучны и не в духе, граф?

Я натянуто улыбнулся.

– Ни в коем разе, синьора! Надеюсь, вы не всерьез обвиняете меня в столь чудовищной неучтивости? Да если бы я заскучал в вашем обществе, то показал бы себя неблагодарнейшим представителем своего пола.

Подруга Нины вздохнула с некоторой досадой. Эта женщина была очень молода и очень красива, а также, насколько я знал, невинна, и обладала более вдумчивым и поэтичным характером, нежели большинство ее товарок.

– Ох уж этот язык комплиментов, – сказала она, пристально глядя на меня своими ясными, откровенными глазами. – У вас врожденный талант! И все же мне часто кажется, что вы проявляете вежливость, пересиливая себя.

Я воззрился на нее с некоторым недоумением.

– Пересиливая себя? Синьора, прошу меня простить, но не могли бы вы выразиться яснее?

– Я хочу сказать, – продолжала она, по-прежнему глядя мне прямо в глаза, хотя слабый румянец уже начинал проступать сквозь чистую бледность ее нежной кожи, – что на самом деле мы, женщины, вам не нравимся; вы говорите нам приятные вещи и стараетесь вести себя рядом с нами как можно любезнее, но в глубине души испытываете к нашей сестре отвращение: вы настроены скептически, считаете, что мы все до одной лицемерны.

Я ответил сдержанным смехом.

– Право, синьора, ваши слова ставят меня в очень неловкое положение. Если бы я поведал вам о своих истинных чувствах…

Она прервала эту фразу прикосновением веера к моему плечу и невесело улыбнулась:

– …То сказали бы: «Да, вы правы, синьора. Я не могу смотреть на представительниц вашего пола, не заподозрив предательства». Ах, синьор граф, мы, женщины, действительно не лишены недостатков, однако ничто не способно заглушить наше внутреннее чутье! – Тут она остановилась, взгляд ее сверкающих глаз потеплел, а голос немного смягчился: – Молю Бога, чтобы супружество принесло вам счастье.

Я молчал. Не стал даже тратить вежливых слов на благодарность за доброе пожелание. Неужели эта девчонка сумела так быстро