Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли

очень хотела в полной мере соответствовать своему положению супруги столь богатого аристократа, каким я, по слухам, являлся, поэтому не стала возражать, когда я назначил день нашей свадьбы на масленичный четверг, в который дурацким розыгрышам, лицедейству, пляскам, визгам и воплям предстояло достичь апогея; мою фантазию тешила мысль о том, чтобы в это же время состоялся еще один великолепный маскарад. Торжество мы задумали обставить как можно скромнее, учитывая «недавнюю тяжкую утрату» моей жены, как она сама повторяла, прелестно вздыхая и поднимая на меня умоляющие, сверкающие от слез глаза. Венчание должно было состояться в капелле Святого Януария, примыкавшей к кафедральному собору. Там же, где мы поженились и в прошлый раз! Дни шли, наша свадьба близилась, и Нину явно что-то беспокоило все сильнее. В моем присутствии она держалась очень смирно и часто робела. Время от времени я ловил на себе испуганные, тревожные взгляды ее больших темных глаз, но это выражение быстро исчезало. Кроме того, ее посещали приступы безудержного веселья, сменявшиеся периодами погруженности в себя и мрачного молчания. Я отчетливо понимал, что ее нервы раздражены и взвинчены до предела, однако не задавал никаких вопросов, рассудив про себя примерно так: если ее терзают воспоминания, тем лучше; если же она видит или воображает, будто между мной и ее «дорогим покойным Фабио» есть сходство, тем приятнее наблюдать со стороны ее недоумение и душевные мытарства.

Я появлялся на вилле и уходил, когда заблагорассудится. На мне, как обычно, всегда были темные очки. Джакомо уже более не мог преследовать меня своим пристальным, испытующим взглядом, поскольку с той самой ночи, когда безрассудный и раздраженный Гвидо в ярости бросил его на землю, бедный старик остался парализованным и не произнес ни слова. Теперь он лежал на втором этаже, вверенный заботам Ассунты, и моя жена уже написала его родственникам в Ломбардию, чтобы они приезжали забрать несчастного.

– Какой смысл его содержать? – пояснила она.

Верно! Какой смысл продолжать предоставлять хотя бы крышу над головой бедному старому человеку, искалеченному, сломленному и уже навсегда бесполезному? После долгих лет верной службы прогнать его, выбросить вон! Если и скончается от пренебрежения, голода или дурного ухода, какое это имеет значение? Он всего лишь изношенное орудие, его дни сочтены – так пусть умирает. Я не стал за него заступаться, да и с чего бы вдруг? У меня были свои планы на будущее верного слуги, и этим самым планам предстояло вскоре осуществиться; а тем временем Ассунта нежно присматривала за ним – не способным пошевелиться, потерявшим дар речи, слабым и беспомощным, точно годовалый младенец, и только растерянная боль отражалась в его закатившихся мутных глазах.

Буквально за несколько дней до того, как я намеревался свершить возмездие, произошел один неприятный случай, который причинил острую боль моему сердцу и вместе с тем воспламенил в нем чувство бешеного гнева. Я приехал на виллу довольно рано и, пересекая лужайку, увидел что-то темное, неподвижно распростертое на одной из дорожек, которые вели прямо к дому. Я подошел взглянуть и в ужасе отпрянул: это был мой пес Уайс, застреленный насмерть. Его покрытая шелковистой черной шерстью голова и передние лапы были перепачканы кровью, а честные карие глаза остекленели в предсмертной агонии. Потрясенный и разъяренный этим зрелищем, я подозвал садовника, что подстригал кустарник неподалеку.

– Кто это сделал? – строго осведомился я.

Мужчина с жалостью посмотрел на кучку окровавленных останков и тихо сказал:

– Это по приказу хозяйки, синьор. Вчера пес набросился на нее; мы пристрелили его на рассвете.

Я наклонился, чтобы в последний раз приласкать верное животное и скрыть набежавшие слезы, и нежно погладил шелковистую шерстку.

– Как это случилось? – спросил я сдавленным голосом. – Ваша госпожа пострадала?

Садовник вздохнул и пожал плечами.

– Что вы, нет! Пес порвал зубами кружево ее платья и поцарапал руку. Ничего особенного, но этого оказалось достаточно. Больше кусаться не будет, povera bestia![71]

Я протянул парню пять франков и коротко произнес:

– Этот пес мне нравился. Он умел хранить верность. Похороните его достойно вон под тем деревом! – Тут я указал на гигантский кипарис на лужайке. – Вот вам за труды.

Садовник явно удивился, но поблагодарил и обещал исполнить мою просьбу. Еще раз печально погладив поникшую голову, возможно, самого верного друга, который у меня когда-либо был, я поспешил к дому и встретил Нину, выходившую из гостиной, облаченную в одно из своих изящнейших платьев со шлейфом, мягкий лавандовый отлив которого элегантно сочетался с оттенками поздних и ранних фиалок.

– Значит, Уайса пристрелили? – спросил я без обиняков.

Она чуть пожала плечами.

– О, это так печально, не правда ли? Однако ничего другого не оставалось. Вчера я проходила мимо его конуры, и вдруг этот пес со всей яростью кинулся на меня без причины. Смотрите! – И, подняв свою маленькую ручку, она показала мне три почти неприметных отметины на нежной коже. – Посчитав, что такой опасный зверь при доме может вызвать у вас недовольство, я приняла решение от него избавиться. Это всегда так грустно, когда убивают любимое животное; впрочем, на самом деле Уайс принадлежал моему бедному мужу, и, судя по всему, так и не оправился с самых тех пор, как похоронили его хозяина, а теперь вот еще и Джакомо болен…

– Ясно! – резко ответил я, обрывая ее причитания.

А про себя подумал, насколько милее и ценнее для меня была жизнь этого пса, чем ее собственная. Храбрый Уайс, добрый Уайс! Он сделал все что мог, когда попытался разорвать ее мягкую плоть; безошибочный внутренний голос повелел ему сурово мстить женщине, которую пес посчитал врагом своего хозяина. Бедняга храбро встретил свою судьбу и погиб на посту, исполняя долг. Но я больше ни словом не обмолвился на эту тему. С тех пор мы с Ниной уже не заговаривали о смерти собаки. Уайс нашел свой покой на мягком замшелом ложе под кипарисовой сенью; память о нем не запятнана никакой ложью, а его преданность запечатлелась в моем сердце как нечто чрезвычайно доброе и благородное, намного превосходящее своекорыстную дружбу так называемых христиан или гуманистов.

Дни тянулись мучительно медленно. Конечно же, для гуляк, что с криками и смехом пытались поспеть за уходящим карнавалом, часы летели, точно мгновения, исполненные веселья, но для меня, который не слышал ничего, кроме размеренного тиканья собственных часов мести, и не видел ничего, кроме их кружащихся стрелок, для которого каждая минувшая секунда означала приближение к последней судьбоносной отметке на циферблате, эти же самые мгновения казались невыносимо долгими и утомительными. Я бесцельно