Вендетта. История одного позабытого - Мария Корелли

воры. Узнав же о таком случае, как мой, закон советует: «Лучший вариант – развестись с ней». Что значит «развестись»?! «Отпустить преступницу безнаказанной»?! Другие обманутые мужчины вольны поступать, как им вздумается, но у меня свои собственные представления о справедливости!

Снова перевязав пачку писем с их отвратительным приторным ароматом и запачканными кровью краями, я вытащил последнее любезно составленное послание, которое сам получил от Нины. Конечно, мне каждый божий день приходила от нее корреспонденция – обманщица не упускала ни единой возможности! Ее письма ко мне отличали те же нежные выражения, что обманывали умершего любовника – с той разницей, что Гвидо она твердила о скуке и прозаичности брака, а передо мной живописала трогательные картины своего одиночества: как опустела ее душа после утраты «дорогого супруга» и как она рада, что скоро вновь станет счастливой женой – спутницей жизни столь благородного, честного и преданного человека! Нина уже покинула монастырь и вернулась домой; когда же ей выпадет счастье снова приветствовать меня, своего возлюбленного Чезаре, в Неаполе? Она, бесспорно, заслуживала награды за самое виртуозное вранье; я не мог взять в толк, как ей это удавалось. Меня почти восхищало ее мастерство; так порой восхищаешься искусством хладнокровного взломщика, превосходящего своих подельников ловкостью, хитростью и отвагой. Я с торжеством подумал: хотя формулировка завещания Феррари позволяла Нине заполучить и сохранить в тайне все прочие письма к нему, этой скромной пачки документальных улик, попавшей мне в руки, было более чем достаточно для моих целей. И я решил хранить их при себе вплоть до того заветного часа, когда смогу использовать каждую строчку против нее.

Что там, в письме, советовал дружище Д’Авенкур относительно супружеских уз? «Мужчина не должен ходить по краю пропасти с закрытыми глазами»? Все правильно. Однако если его глаза открыты и он уже держит врага за горло, то край пропасти – очень удобная позиция для того, чтобы сбросить его (или ее) с обрыва навстречу смерти, преспокойно понимая, что никто ни о чем не узнает! Так что пока я предпочитал прогулки по краю пропасти, а не по ровной земле.

Я поднялся с холмика у Ангельской пяты. День клонился к закату. В маленькой церквушке внизу подо мной колокола негромко призывали к вечерней молитве; им вторили торжественные, строгие удары колоколов со стороны Монтеверджине. Я с привычным благоговением обнажил голову и замер, прислушиваясь, утопая ногами в высокой траве и душистом тимьяне, время от времени поглядывая на горную вершину, где возвышалась священная обитель, словно какой-нибудь одинокий бог памяти, размышляющий об ушедших годах. Согласно преданию, там когда-то проводили празднества в честь многогрудой Кибелы; вниз по этому самому травянистому склону, поросшему фиалками, с завываниями сбегали обнаженные жрецы, нестройно стуча в свои барабаны и сдавленными воплями оплакивая потерю Атиса, прекрасного юноши, любовника их богини. Снова неверность, даже в древней легенде! Беспокоилась ли Кибела о старике Сатурне, которому приходилась женой? Нисколько, а то и меньше того! И между тем поклонники воспевали не целомудрие, а измену; ничего-то с тех пор не меняется в этом мире!

Колокола перестали звонить; я спустился с холма и вернулся к себе тенистой долиной, напоенной ароматом сосновой смолы и болотного мирта. Приблизившись к воротам незатейливого, но живописного жилища синьоры Монти, я услышал смех и хлопки в ладоши, невольно обернулся к фруктовому саду и увидел, как Винченцо, в рубашке с закатанными до плеч рукавами, усердно колет крепкие поленья одно за другим, в то время как Лилла стоит неподалеку, весело аплодирует и нахваливает его работу. Казалось, мой слуга был в своей стихии: он орудовал топором с размеренностью и энергичностью, чего я едва ли ожидал от человека, которого привык видеть исполняющим не слишком обременительные обязанности камердинера, с коими управилась бы и женщина. Несколько мгновений я наблюдал за ним и прелестной девушкой, оставаясь незамеченным.

«Если этот маленький зарождающийся роман не омрачат никакие препятствия со стороны, – подумал я, – он расцветет пышным цветом, и Винченцо будет гораздо счастливее своего хозяина». Он был истинным тосканцем, судя хотя бы по тому, как орудовал топором; я ясно видел, что ему по душе жизнь среди холмов и полей – жизнь простого садовника и землепашца, полная невинных радостей, столь же сладкая, как самые спелые яблоки. Я попытался вообразить, какое будущее ожидает его рядом с Лиллой. Дни неиссякаемого довольства, наполненные свежим воздухом и ароматом цветов, и тихие вечера, протекающие под бренчание мандолины и песенки жены и детей.

Может ли мужчина желать себе лучшей доли? Какая жизнь надежнее сохранит здоровье тела и душевный покой? Я задался вопросом, как бы помочь ему обрести нехитрое счастье. Это я-то, ожесточившийся от долгих мучительных размышлений о суровой мести! Впрочем, разве даже в таком состоянии невозможно доставить радость ближнему? Если все получится – может быть, это хоть ненадолго облегчит ужасное бремя, отягчающее мой разум и сделавшееся еще невыносимее после смерти Гвидо, как если бы его кровь, пролившись на землю, породила новый сонм злющих фурий, бичи которых с удвоенным гневом и неистовой свирепостью хлестали меня, подстрекая как можно скорее свершить задуманное возмездие. И все же, если бы я мог сейчас позволить себе хоть один добрый поступок, разве не засиял бы он подобно яркой звезде посреди бури и мрака в моей душе? И тут Лилла рассмеялась, причем премило! Так смеются только очень маленькие дети. Что же ее развеселило? Я с любопытством посмотрел в ее сторону и увидел, что девушка забрала топор у Винченцо, подняла над головой своими маленькими ручонками и храбро пытается подражать его сильному, решительному удару; тем временем мой слуга стоял в сторонке, улыбаясь с видом снисхождения, к которому примешивалось немалое восхищение стройной гибкой фигуркой, облаченной в синюю юбку и алый корсаж, любовно согретые и позлащенные лучами заходящего солнца. Бедняжка Лилла! Перочинный нож оставил бы более заметные царапины, чем ее доблестные удары по твердому узловатому старому пню, который она пыталась расколоть надвое. Раскрасневшаяся и запыхавшаяся от затраченных усилий, она казалась даже красивее обычного. В конце концов запал иссяк, и девушка вернула топор Винченцо, весело посмеиваясь над своей неспособностью рубить дрова и грациозно отряхивая фартук от щепок и пыли. Тут оклик матери заставил ее быстро убежать обратно в дом, а Винченцо остался работать с таким же усердием, как и обычно. Я подошел; он увидел, что я приближаюсь, и с видом легкого смущения оторвался от своего занятия.

– Нравится вам такая работа, друг мой? – мягко спросил я.

– Старая привычка, ваше сиятельство, не более того. Напоминает