Одна в поле воин - Наталья Владимировна Нестерова

раз звонил. И даже если не получал просьб и поручений, всем своим видом показывал – женщины, вы видите меня? Я здоровый сильный мужик, рассчитывайте на меня, я не дам вас в обиду. Он был лучше, чем Татьяна думала о нем.

Желто-восковое лицо Юры, лежащего в гробу, похудевшее, заострившееся, было совсем не таким, как в последнее время жизни. Он стал немного похож на себя прежнего. «Почти не изменился», – слышала Анна шепот старых друзей. А Кирюша испугался. Он схватил маму за руку и сжал изо всех своих детских силенок:

– Мама! Это не папа! Это другой дядя!

Анна наклонилась к сыну, успокоила его. Зачем было вообще тащить сюда детей? Столько народу, глазеют на нее. Она видела себя в зеркале перед уходом из дома – голова повязана черным шелковым платком, черные глаза, синие круги под ними, сухие бледные губы. Плевать, как она выглядит. Скорей бы все кончилось. Музыка жуткая, женщины плачут – детей ее пугают. Она нащупала в кармане таблетку. Надо найти время, улизнуть куда-нибудь, выпить. Воды нет, проглотит без воды. Слова говорят. У мужиков лица – словно лимонов наелись. Что? Надо прощаться? С кем?

– Аня, – тихо подтолкнула ее сестра, – подойди попрощайся с Юрой.

Она подошла к гробу, держа детей за руки. Несколько секунд они стояли молча, смотрели на Юру. Дети заплакали, Анна прижала их головы к себе – Дашину к плечу, а Кирюшину к животу. В ее сознании вдруг вспыхнула светлая полоска, осветила не сумеречную часть и не реальную, а какой-то участок будущей жизни. Даже не ее жизни, а Юриной. Анна чувствовала вздрагивающие тела детей, но все окружающее куда-то пропало. Остался только спящий Юра. Он уходил, не сказав, не сделав очень многое. Большой сильный человек рвал нити, связывающие его с миром. Его потери несоизмеримы с их переживаниями. Он должен очень страдать. Надо его успокоить.

– Ты не волнуйся, – сказала ему Анна, – ты иди. У нас все будет хорошо. Я знаю, что ты нас любишь. И мы всегда будем любить тебя. Ты самый лучший человек, самый красивый и самый сильный. Юрочка, не беспокойся о нас. Я хочу, чтобы ты был спокоен. У нас замечательные дети, – Анна поцеловала их макушки, – правда? Они похожи на тебя. А когда вырастут, будут еще больше похожи, вот увидишь. Я знаю, что ты меня слышишь, я буду всегда разговаривать с тобой. А ты обещай, что будешь беречь себя.

Ей хотелось сказать: не простужайся, правильно питайся, не выходи на улицу с мокрой головой, но она сдержалась. Наклонилась и поцеловала Юру в лоб. Отпустила детей, погладила холодные Юрины руки. Дети боялись вслед за мамой поцеловать мертвого отца, замерли испуганно – вдруг это нужно обязательно делать.

– Просто попрощайтесь с папой, – сказала им Анна.

– До свидания, папа, – прошептал Кирюша.

– До свидания, папа, – всхлипнула Даша.

Они снова заплакали. Анна увела их от гроба. Нельзя заставлять детей проходить через подобные испытания. Или можно? Ведь это один раз в жизни, ведь это их отец.

В тишине громадного зала, заполненного людьми, было слышно каждое слово Анны. Сусликов стоял позади всех в самом углу. Он вышел на улицу и побрел к кладбищенским воротам. Он навсегда потерял Анну. Он никогда ее не знал. Он вел себя как последняя сволочь, обвинил ее в убийстве. Сегодня он напьется. До потери сознания.

Прощание затянулось, потому что было очень много людей, потом долго ехали в машине, стояли в пробках. За длинным поминальным столом говорили речи, друзья рассказывали о Юре, выпивали не чокаясь. И рефреном звучало: вечная память, земля ему пухом. Анна совсем обессилела, не слушала, не ела, машинально поднимала рюмку, подносила к губам и ставила на место. Потом она пожалеет, что не запомнила того, что говорилось, что этого не слышит Дарья (детей отправили к Вере), что они не расскажут Кирюше. Последний праздник в Юрину честь. Больше такого не будет никогда.

На ночь она выпила три таблетки, а в обед следующего дня Галина Ивановна с трудом разбудила ее. Вася уезжал, хотел попрощаться.

Анна пила горячий кофе, слушала и думала о том, что у Васи отвратительные зубы. Почему он их не вылечит? Как можно так запускать себя? Провинциальное бескультурье. Она кивала Васиным словам: Володя остается, его вещи он передаст с поездом, Танины вещи тоже, она дала список. Вася запнулся и все-таки заговорил о самом болезненном. Он-де не осуждает Татьяну, он всегда знал, что она человек другого масштаба, но все-таки двадцать лет прожили – и слава богу. «Рохля, – обозвала Анна мысленно, – манная каша. А раньше мне казался чуть не святым».

– Знаешь, – сказал Василий, – они мне, ну, представитель этого, нового Таниного мужа, они мне деньги предложили. Тысячу долларов.

– И взял бы, – обронила Анна.

– Да что ты? – поразился Вася. – Как можно? Я ведь ее не продаю! Я хочу, чтобы ей лучше было, чтоб счастлива была.

Прежде Анна восхитилась бы его благородством, а сейчас он ей казался растяпой. Его наивная книжная правильность навевала скуку. Все навевало скуку. Рано пить таблетку, но очень хочется. Анна злилась на стрелки часов, которые ползли слишком медленно.

– Вы обо мне не волнуйтесь, – говорил Вася.

Никто и не волновался. Зная сестер, Вася бы никогда в это не поверил. Они бросались на помощь по первому сигналу тревоги. Таня в разговоре с ним сказала: «Ты для меня никогда не будешь чужим человеком». И сейчас он хотел избавить их от лишних забот, а получилось нелепо.

– Я не пропаду, – твердил он. – У нас на станции восемьдесят процентов женщин одиноких.

– Ты что же, – усмехнулась Анна, – уже жениться собрался?

– Нет, это я к слову, чтобы вы не беспокоились.

«Знал бы ты, о чем я сейчас беспокоюсь, – подумала Анна, – не морочил бы мне голову».

– Вася? – спросила она устало. – Я могу тебе чем-нибудь помочь?

– Нет, нет, – обрадовался Василий. – Я же и говорю: ничего мне не нужно, всё будет нормально.

– Вот и славно, – поднялась Анна. – Ну, пока! – Она поцеловала его в щеку. – Извини, я не очень хорошо себя чувствую. Пойду прилягу.

Потянулись дни, похожие один на другой, от таблетки до таблетки. Звонила Вера, уговаривала приехать, Анна