Милый танк - Александр Андреевич Проханов

тебя». На жёлтый пустырь в синих шелках скользнёт танцовщица. Ядринцев стоял, ожидая знамения. В сотворении знамения участвовали танки, танкисты, красное знамя, крест священника, высоковольтная мачта за пустырем, в дымах и испарениях город, каждая цветочная пылинка, каждая соринка железа, каждый лучик солнца. Но знамения не случилось. Не хватило цветочной пылинки и малого лучика солнца.

Командир полка Коробко сделал шаг по жёлтой земле пустыря. Тёмный кружок тени переместился следом за ним.

– Товарищи танкисты, – подполковник хрипло выталкивал слова. Они улетали недалеко, ударялись о твердый воздух и падали на жёлтый пустырь, – В вашей жизни наступает ответственный момент. Родина вручает вам оружие. Этим оружием вы защищаете Донбасс, защищаете Родину, защищаете свои семьи, защищаете себя. Теперь танк – это ваш дом, ваша крепость, ваш стол, ваша постель. Он вам отец и мать. Ваши танки ждут ваши товарищи, которые в эти минуты отражают натиск врага. Ждут, когда заревут моторы и заработают орудия ваших танков, и враг побежит. Не посрамите честь танкиста. Воюйте отважно и побеждайте!

Командир полка раскрыл тетрадку и, хмуря белёсые брови, стал читать.

– Экипаж танка, заводской номер 2601. Командир танка Егорьев Лев Анатольевич. Механик-водитель Камбалов Петр Тихонович. Наводчик-оператор Задваев Церен Бакурович!

Из шеренги вышли трое. Строевым шагом, стараясь громче стучать подошвами, приблизились к командиру. По очереди наклонились к знамени, подняли край полотнища, поцеловали. Колыхнулись золотые кисти, открылся и пропал серп и молот. Поцеловав знамя, подошли к священнику, целовали крест. Священник окунул кисть в чашу с водой и кропил танкистов. Тот, что носил калмыцкую фамилию Задваев, приложился к кресту и подставил голову под солнечные брызги. Командир пожал каждому руку, и все трое рысцой побежали к танку, первому с края. Встали под пушкой, на её длинную тень.

– Командир танка, заводской номер 2609, – выкликал командир полка. Из строя вышли трое, сбиваясь, строевым шагом, приближались к подполковнику. Целовали знамя, получали ворох солнечных брызг, бежали к танку.

– Командир танка, заводской номер 2614. Горелик Виктор Михайлович, механик-водитель Куличкин Сергей Фёдорович. Наводчик-оператор Груздев Руслан Антонович!

Это был его танк, его экипаж. Все трое были в танковых шлемах, в пятнистой солдатской форме. Один, широкий в плечах, с сутулостью силача. Два другие худощавые, с весёлой нетерпеливой подвижностью. Ладно, браво шлёпали подошвами, подошли к командиру. Ядринцев видел, как они вытягивают губы, целуют знамя, прикладываются к кресту, радуются водяным брызгам, остужавшим нагретые лица. Побежали к танку и встали у гусениц, ещё смуглых, не стёртых о землю. Ядринцеву показалось, что стеклянно дрогнул воздух над башней. Совершилось слияние человеческой жизни и жизни танка. Возникла их общая жизнь. Неизвестно, сколь долго она продлится. На какой мине, при каком попадании эта жизнь оборвётся. Ядринцеву захотелось пройти, печатая шаг, по раскалённому пустырю, поцеловать теплую ткань знамени, тронуть губами горячую медь креста, получить в лицо солнечный ворох брызг. Пробежать по пеклу к танку и занять место рядом с танкистами, влиться в их общую с танком жизнь.

Все танки получили свои экипажи. Командир полка смотрел на них долгим прозревающим взглядом. Желваки его дрожали, коричневые запекшиеся губы шевелились, будто хотели передать танкистам последнее напутствие. Ядринцеву вдруг открылось. Командир полка Коробко, изъеденный и измятый войной, и есть тот поэт, что отправлял ему ночные стихи про штурмы высоток, горящие города, подбитые танки. На губах подполковника запеклись стихи, которые он посылал из блиндажей и окопов с ночным почтальоном. Ядринцев читал послания, успевавшие долетать. Другие оставались непрочитанными. И теперь подполковник прочитает неоконченный стих о солдате с «крайней» гранатой в руке, о десантнике, убитом в Мариуполе. Ядринцев хотел просить командира полка прочитать неоконченные стихи. Эта мысль родилась в голове, перегретой солнцем.

– Товарищ подполковник, разрешите занять место у танка, заводской номер 2614.

Подполковник растворил коричневые спекшиеся губы.

– Разрешаю.

Глава сорок третья

Экипаж танка, заводской номер 2614, принял Ядринцева как данность, которую не следует обсуждать, как не обсуждают приказы, понимая их нелепость и неисполнимость. Все трое были уроженцы маленьких городков, сдружились на танковом полигоне, сложились в команду, точно и безошибочно занимавшую места в тесном пространстве танка. Теперь им пришлось потесниться, приняв мало понятного, бесполезного в танке человека. Ядринцев чувствовал свою бесполезность и робел молодых, ловких танкистов, управлявших непомерной махиной танка.

Командир экипажа ефрейтор Горелик, позывной «Гора», с крепкой грудью, крутыми плечами и упрямым выпуклым лбом в упор и спокойно осмотрел Ядринцева:

– Как вас называть? Какой позывной?

– Да я не военный. Какой позывной? Я пришлый.

– Позывной «Пришлый», – хохотнул механик-водитель сержант Куличкин, позывной «Кулик», маленький, смешливый, со множеством мелких белых зубов, с цыпками на руках, которыми он во время разговора вертел, словно завинчивал гайку.

– «Пришлый», значит Пришелец, – наводчик-оператор старший сержант Груздев, позывной «Груздь», с красивым смуглым лицом, чёрными, редко мигающими глазами, повторил: – «Пришелец», значит «Инопланетянин».

– Чего лепишь! – оборвал его Гора. – Он у нас не того, – командир извинялся перед Ядринцевым, – Он вам про Вселенную пургу будет гнать.

– Может, он и прав, – Ядринцев чувствовал, как складываются первые, осторожные отношения с экипажем, – Я ведь и впрямь к вам с неба свалился.

Два танка в сопровождении штабной машины направлялись в батальон, ведущий бои западнее Донецка. Танки шли по асфальту мимо посёлков, пшеничных полей, лесополос. Штабной внедорожник катил впереди, ведя за собой два танка. Ядринцев в головном танке поместился сбоку от механика-водителя, от его локтей и плеч, толкающих рычаги. Видел в приоткрытый люк мелькавшие строения, деревья, быстрые, как тени, встречные машины. Луч солнца залетал в люк, и тёмное нутро танка озарялось: уступы, ноги командира, круглая, в танковом шлеме, голова наводчика. Танк грохотал, но шёл плавно. Ядринцев чувствовал мягкую, длинную, колыхавшую танк волну. Ему казалось удивительным оказаться в танке, бегущем по степному шоссе. Ещё недавно был многолюдный проспект в Хамовниках, дворец с колоннами, коробка бабочек в кабинете, шелест душа в ванной, и Ирина выходила босая, небрежно запахнув халат. Бег по шоссе приближал к огромному, грозному, откуда светило низкое красное солнце.

Ядринцев чувствовал, как безвестное степное шоссе, по которому мчал его танк, продлевает множество сменявших одна другую дорог, составлявших одну непрерывную дорогу, его жизнь. Ему захотелось разомкнуть непрерывную линию жизни на составлявшие её отрезки и о каждом вспомнить отдельно.

Трамвайные рельсы в синем московском морозе. Холодный трамвай, в котором мама везёт его в детский сад. Из ледяного сумрака с расплывшимися фонарями он попадает в жаркую залу с пахучей, влажной, недавно из леса, ёлкой. Она без игрушек, с лучистой стеклянной, в восхитительном блеске, звездой.

Сырая тропа в удушающих африканских