Милый танк - Александр Андреевич Проханов

Алёша Рябцев упивался полётом. Чувствовал плотное давление ветра, вибрацию винта и упрямый вектор, влекущий эскадрилью в центр Москвы, к цели, подлежащей уничтожению. Он был военный лётчик, ас, бесстрашный воин с грузом взрывчатки, которую сбросит на разноцветные косматые купола. В дымном взрыве испечётся «заветное зерно русской империи». Он летит, чтобы уничтожить вековое зло. Вектор, ведущий к цели, есть воля неба. Оно избрало его среди тысяч, вложило в его руку оружие возмездия.

Чёрный лес рассекал огненный разрез. Множество жарких огней катилось, настигая друг друга. Белые, рубиновые, золотые сливались в струю. Волшебная река несла разноцветные воды. Алёше Рябцеву хотелось снизиться, зачерпнуть чудесную влагу, омыть лицо. Кольцевая дорога служила ориентиром. Парапланы, не снижаясь, летели вдоль огненной трассы, пока в неё не вонзилась другая золотая стрела. Ярославское шоссе зарождалось в мерцающей мгле Подмосковья, бурно выныривало из тьмы, переплёскивало Кольцевую дорогу. В месте их встречи сиял золотой цветок. Алёша Рябцев, орудуя стропами, сворачивая с Кольцевой на Ярославку, залюбовался лепестками золотой розы.

Летели к центру вдоль Ярославки. Вокруг мерцало, переливалось, дышало. Казалось, шевелится огромный золотой муравейник, бегут золотые муравьи. Алёша Рябцев восхищенно смотрел на сказочный муравейник. Ему казалось, он слышит запах муравьиного спирта. В стороне сумрачно проплыли высокие трубы, увешенные гроздьями красных огней. Пар из чёрных градирен казался жемчужным. Алёша Рябцев забыл о висящей на груди взрывчатке, забыл о предстоящей бомбардировке. Кругом тянулись огненные линии, складывались в треугольники, возникали геометрические фигуры, доказывались загадочные теоремы. Он различил среди сумеречных мерцаний выведенную огнями букву «А» рядом с «О». Возникали и исчезали буквы, словно открывались листы золотого букваря, и он по складам читал начертанные золотом фразы. Москва казалась книгой с золотыми страницами, которую он непременно прочтёт.

Он держался Ярославки. В её огненное русло вливались притоки, сияли полные золота озёра. Алёша Рябцев увидел с высоты огромные взирающие на него глаза. Москва была иконой. Сияющий любящий образ смотрел на него. Алёша Рябцев не знал ни единой молитвы, прошептал из неба хвалу дивному лику.

Москва казалась звездным небом с туманностями, жемчужными галактиками, вспышками разноцветных звёзд. Алёша Рябцев искал знакомые созвездия и находил Большую Медведицу, Кассиопею. Вдруг видел золотую креветку, её заострённую голову, согнутый хвост. Креветка плыла в чёрном бархатном море среди мерцающего планктона. Мысль о море породила видение раковины. Перламутровая ракушка, которую он передал Рему Аркадьевичу Пилевскому, теперь, увеличенная, в переливах, лежала среди огней. Ему захотелось, чтобы её увидала мама, восхищённо изумилась, как в детстве, когда они жили на берегу тёплого моря. Алёша Рябцев отыскал в небе другие парапланы. Они шли, черпая парусами огни. Паруса были как бредни, полные золотых рыб. Чудесно озарённые, в голубых отливах, проплыли «Рабочий и Колхозница», зеркальный конус взлетающей ракеты. Выставка казалась роем золотых пчёл.

Эскадрилья достигла Садовой. Кольцо бурлило. Голубая мраморная проплыла больница Склифосовского, две розовые сталинские высотки у Трёх Вокзалов. Парапланы летели над Садовой, к реке. Так был проложен маршрут по карте, предполагавший атаку с реки. Алёша Рябцев не думал об атаке. Его волновали видения ночного города, множество возникавших изображений. Изображения были отражением его мечтаний. Появлялись у него в голове и всплывали на золотом экране лицами, цветами, узорами. Незримая, опущенная из неба, игла выкалывала узоры. Птицы, ящерицы, черепахи, змеи. Он увидел обнажённую великаншу, её приподнятые локти, золочёные груди, округлый живот, колени. Хотел свернуть, пролететь над ней, но внезапно золотая Москва погасла. Ни проблеска, ни огня – полный мрак. Только ветер и жужжание пропеллера. Ужас длился мгновение. Золото, хрустали, жемчуга вспыхнули вновь. Великанша исчезла. Белая, как сахар, поднималась высотка Котельнической набережной. В трепещущих золотых берегах текла чёрная река. Алёша Рябцев висел на стропах под куполом с пропеллером за спиной. Ему вдруг стало страшно. На чёрной воде, на золотом отражении, плыл кораблик. Там танцевали. Ужас погасшей Москвы превратился в тоскливую боль. Хотелось натянуть стропы, развернуть парус, уйти прочь от реки, прочь от золота, бриллиантов, самоцветов, вдаль, в туманы, в безлюдье. Отвернуть от жёстокого вектора, ведущего эскадрилью. Вырваться из журавлиного строя. Лечь на крыло и уйти от реки. Он пробовал натянуть стропы, но они не натягивались. Пробовал отключить двигатель, но пропеллер продолжал работать, толкал вдоль реки. Кораблик уплывал на золотом отражении. Там танцевали.

Кремль возник, как розовое зарево. Соборы казались белыми цветами. Золотые главы, как волшебные плоды. Но Алёша Рябцев не видел Кремль. Среди чёрной стальной глади стоял собор Василия Блаженного. Он был, как огромный цветник, засаженный небывалыми соцветиями. Одни уже распустились, другие горели бутонами. Цветы дышали, выбрасывали ядовитые лепестки и тычинки, брызгали смертоносными соками, не подпускали парапланы. Алёша Рябцев чувствовал на лице обжигающее дыхание цветка.

Эскадрилья построилась вдоль Английской набережной. Алёша Рябцев видел, как Коля Иноземский разворачивает параплан. Тёмное крыло плавным взмахом влечёт параплан к собору. Параплан начинает снижаться, приближаясь через реку к собору. От собора, из его бутонов, лепестков и тычинок в параплан полетели длинные красные струи. Пронзили парус, облепили Колю Иноземского, умчались дальше в небо. Коля Иноземцев исчез в туче дыма. Тугой удар толкнул воздух. Из чёрного облака падали раскалённые капли. Крыло сворачивалось. Алёша Рябцев хотел отвернуться, уйти от собора, но жидкие красные струи охватили его, и он исчез в туче взрыва. Множество красных капель упало в чёрную реку.

Пулемёты, расставленные вокруг собора, лили в небо жидкие струи огня, срезали парапланы. Над рекой в озарённом небе висели нетающие тучки дыма. Медленно опадали к реке вялые полотнища, словно великаны сбрасывали плащи.

Глава сорок первая

Ушац рассматривал размещённые в интернете фотографии сбиваемых парапланов. Случайные прохожие на своих телефонах запечатлели взрывы над куполами Василия Блаженного, огненные капли, падающие в реку, тёмные, парящие в небе покрывала. Ушаца тешила мысль, что «эстетика магического конструктивизма» напрямую воздействует на ход русской истории. Всё, что прежде казалось фантазиями курьезного галериста, теперь сопровождало секретные операции спецслужб. Странно, что до сих пор не последовал звонок благодарного Всеволода Петровича Морковина с приглашением посетить конспиративную квартиру в Свиблово. И звонок не замедлил последовать.

– Дорогой Леонид Семёнович, надеюсь, при всей вашей занятости, вы найдёте время повидаться с поклонником «эстетики магического конструктивизма»?

Полковник предлагал провести встречу не в унылой квартире с кладбищенской розочкой и пошлейшим изображением альпийского домика, а в фешенебельном ресторане «Ваниль». Там собиралась московская знать, работники властных структур, именитые актеры и журналисты, а также, как выяснилось, офицеры специальных служб. Ушац счёл приглашение в «Ваниль» повышением своего статуса и заторопился на встречу.

Он полюбовался на огромный сугроб храма Христа Спасителя.