Милый танк - Александр Андреевич Проханов

Его разместили в отдельном купе старого вагона, в котором ехали сопровождающие офицеры, техники, заводские инженеры. Начальник эшелона, похожий на бурундучка, маленький, щекастый, перетянутый ремнями, как кулёк, недовольно отвел Ядринцева в купе:

– Генерал-полковник приказал доставить вас в район разгрузки. Удобств не обещаю. Если что, обращайтесь, – и ушёл, недовольный обузой. Но его заместитель, полковник в отставке, старый, с коричневой кожей, похожий на дерево с ободранной корой, сунул Ядринцеву струганную ладонь.

– Полковник Клавдин. Позывной «Батя». Попутчику рад. Купе рядом. Приходите, чайку попьём.

В соседнем вагоне помещалась рота охраны. Автоматчики стояли вдоль эшелона. Когда майор гаркнул неразборчиво командирским рыком, и его рык, подхваченный голосами, удалялся вдоль эшелона, автоматчики побежали вдоль платформ, попадая в свет фонарей. Светились их автоматы, слышался звяк металла. Среди ночи эшелон качнуло, звякнула сцепка, хрустнули стыки, и медленно, бархатно, убыстряясь, состав пошёл, удаляясь от букета роз на столе, синего шёлка, бледных, обнимавших колени рук, от драгоценного, хрупкого и родного, что ещё продолжало лететь за эшелоном, сладко касалось Ядринцева. А потом отстало, и только рубящие стуки колёс, слепая мощь стального состава, льющегося по железному руслу, – туда, где война.

Ядринцев лежал в купе, старался представить огромное, мерцающее, с обломками городов, с окровавленными бинтами, оскаленными мёртвыми ртами. Представить тот ревущий клубок огня и дыма, куда идёт эшелон. В этом клубке существует поэт. Идёт на штурм, всаживает пули, корчится в лазарете, молится, тоскует, хочет вырваться из кровавых бинтов. И снова штурмует, всаживает пули. Уцелев среди дневных атак, ночью слагает стихи. Шепчет разбитыми губами, отсылает Ядринцеву с ночным почтальоном.

Ядринцев старался угадать лицо стихотворца, цвет глаз, линии искусанных губ, измазанный копотью лоб. Вглядываясь в неведомого стихотворца, он обнаруживал в нём сходство с собой. Ядринцев находил у него свои глаза, свои губы, свой скулы, свой подбородок и нос. Неведомый стихотворец был его подобием, двойником, близнецом, зеркальным отражением. Это был редчайший случай, когда у двух разных людей совпали бесчисленные комбинации черт и сложились в подобие. Появились два близнеца, неотличимо подобные. Один воюет среди клубов огня и дыма. Другой стремится к нему, хочет отыскать, обнять, узнать в нём любимого брата.

Ядринцев чувствовал мучительное раздвоение. Он сражался, дышал обжигающей гарью, вбивал в патронник автоматный рожок, бинтовал рассечённую ногу, выплевывал чёрную от земли и крови слюну. Он лежал в купе, под ровные лязги колёс, вспоминал, как летала божественная танцовщица, и упала на пол алая роза. Эти два человека искали друг друга, чтобы обняться и слиться. И тогда исчезнет раздвоение, и наступит единство. Жизнь, рассечённая на множество несовместимых осколков, обретёт долгожданную целостность. Ядринцев в бесконечных исканиях найдёт своего двойника, сольётся с ним, найдёт, наконец, себя.

«Найти себя, – повторял он, желая не потерять драгоценную мысль. – Найти себя!»

Ядринцев лежал в тёмном пустом купе, чувствуя дрожание вагона. Близко, под головой, стучали колеса. В каждом стуке было тяжёлое, металлическое и тонкое, стеклянное. Стуки колёс складывались с биениями сердца. Казалось, сердце толкает эшелон.

На рассвете переехали большую реку. Ухали балки моста, стальные ромбы и перекрестья. В чёрных берегах на золотом отражении плыл теплоход.

Айфон издал чуть слышное бульканье, словно из глубины всплыл и лопнул воздушный пузырёк.

Это было электронное письмо из Америки. Писал сын Денис:

«Прошу больше не считать меня твоим сыном. Ты мне не отец, а я больше не Ядринцев и не русский. Русские, и ты вместе с ними, напали на беззащитную Украину и убиваете её. Весь мир вас ненавидит. Стыдно быть русским».

Он перечитывал послание. Экран загорался и гас. Огромное, безымянное, орущее от боли, со множеством открытых ртов, рухнуло, и в этом обвале билась его одинокая обессилевшая душа. Это орал сотнями открытых ртов его истреблённый род, потеряв свое продолжение. Множество любимых лиц гналось за вагоном, прижималось к стеклу купе. Он смотрел на мигающее зеркальце телефона, принёсшего ужасную весть.

Тот цветущий куст жасмина, под которым стояла коляска с новорожденным сыном, и на клетчатое одеяльце сыпались белые лепестки. Тот персидский ковёр, на котором вдруг поднялся на пухлых нетвердых ножках сын и сделал свои первые два шага. Тот красный деревянный конёк, которым играл сын, сунул в рот и надавил первым появившимся зубом. До сих пор на коньке осталась малая вмятинка. Тот чудесный гриб в березняке, среди зелёной травы и бледных колокольчиков. Сын с восторгом держал гриб, целовал коричневую замшевую шляпку.

Всё вернулось к Ядринцеву в своей ошеломляющей яви. Возникла страстная вера, что можно умчаться из этого купе, перенестись через пространства, найти сына среди чужих земель и народов, обнять и вернуть в их избу с белой печью и коричневым потолком, смуглым от множества старинных дымов. Они с маленьким сыном сядут перед открытой печной дверцей, язычки пламени летают по стенкам, и он рассказывает сыну бесконечную сказку про говорящие цветы, думающие камни, поющие сосульки. Этот порыв был страстный, раскалённый, и… он угас.

Ядринцев бессильно лежал в сумерках купе. Под головой стучало. Вагон бил чечётку. Танки на платформах тяжко приплясывали.

Днём в купе заглянул замначальника эшелона полковник в отставке Клавдин, позывной «Батя»:

– Приглашаю к себе чайку попить, – позвал он Ядринцева, произнося слово «чаёк» с хитрой ухмылкой. Ядринцев знал эту ухмылку и не удивился, увидев на столе у полковника бутылку водки, хлеб, колбасу, мясную нарезку.

Купе полковника было такое же, как и у Ядринцева, обшарпанное, с овальными старомодными зеркалами, плохо мытыми окнами. На стене был приколот красный флаг со звездой, серпом и молотом.

– За знакомство, Иван Степанович, – поднял стакан Клавдин. Кивнул Ядринцеву, повёл глаза на красный флаг и ему кивнул. – Быть добру!

Отвел локоть, выпил водку, приведя в движение седые брови, мокрые губы, морщины лба. Прислушался, как водка совершает в нём чудесное преображение. Ярче стали тусклые зеркала, прозрачней немытые стёкла. Засверкали белизной проносящиеся березняки. Пережив преображение, Клавдин снова заметил Ядринцева.

– От завода или проверка?

– Проверка, – Ядринцев ждал, когда скажется водка, и мысль о сыне перестанет резать, как лезвие, превратится в глухую боль.

– По ремонту или по базе? – выведывал полковник.

– По базе, – мысль о сыне продолжала резать, и наркоз не помогал.

– До ближней или до дальней?

– До дальней.

– А мне на дальнюю запрет. Я ему говорю: «Майор, ты ещё первой войны не своевал, а я уже четвёртую воюю». А если посмотреть, то и пятую. Если он в портупее спит, то уже фронтовик? Он меня слушать должен, я дурное не подскажу. А он щёки надувает.

– А что не так? – Ядринцев видел сына на берегу