Милый танк - Александр Андреевич Проханов

Ядринцев принимал поздравления. Видел, как жадно, вкусно пьёт водку Лоскутов, как владыка приблизил к бороде бокал с вином, пригубил и поставил. Командующий округом отвёл широко локоть и кинул рюмку водки в огромный бездонный рот. Кирилл Кириллович подцепил лепесток красной рыбы, пронёс над столом к себе на тарелку, но не ел, а любовался. Всё это видел Ядринцев.

Сидя в застолье, он думал о танке, который чёрной горой стоял на конвейере и вдруг стал прозрачный, хрупкий. Он перестал быть оружием, и в нём появилась хрупкость морской перламутровой раковины, беззащитная красота лесного пиона, нежное свечение чашки из бабушкиного свадебного сервиза. Это было его преображение.

Плавно поднялся владыка, невысокий, полный, с кустистой бородой и ясными строгими глазами. Он закрыл ладонью панагию, чтобы Богородица не видела пирующий стол.

– Недавно я смотрел по телевидению сюжет. Показывали праздник в Швейцарии по случаю открытия туннеля в Альпах. И там представляли рок-оперу. Это было торжество сатаны. Козлиные морды, ведьмы с хвостами, омерзительные ужимки, похоть, содомский грех. Это образ Запада, который воюет с нами, с Россией, со Святой Русью. Сегодня я слушал другую оперу, полную света, красоты, ангельской силы. Эта опера воинствующая, в ней русские райские силы сражаются с силами ада. Благословляю певцов и танцоров. Благословляю вас, Иван Степанович, и вас, Антон Константинович! – владыка со своего места перекрестил Ядринцева и Лоскутова. Последний склонил голову, слишком низко, так что волосы упали на рюмку с водкой и мешали выпить.

Ядринцев думал о танке. Танк был живой, родной. Ядринцев наделил его душой, очеловечил и направил в бой, где тот неминуемо погибнет.

Погибнет перламутровая раковина на мамином столике, погибнет дикий пион на берегу Енисея, погибнет голубая чашка с золотой каймой, которой касалось столько любимых губ, что стёрлась позолота. Ядринцев, отделённый от танка пылающими пространствами войны, будет чувствовать его смерть, винясь и горюя.

Говорил Лоскутов, вдохновенный, с пьяной счастливой синевой глаз, качая полной рюмкой, из которой сыпалась капель.

– Завод великолепен! Симфония гудков, скрипов, скрежетов, ударов! «Прощание славянки!» Скрябин! Свиридов! Я напишу симфонию бронетанкового завода! Такой симфонии не было! Симфонию труда! Симфонию танкового удара! Симфонию Победы! – он повёл ликующими, навыкат, глазами, давал клятву написать «симфонию танковых сфер».

Начальник военного округа генерал-полковник поднял тяжёлое тело так, что хрустнули его сыромятные жилы. На могучих плечах мужественно смотрелись полевые погоны с тремя зелёными звездами. На камуфляже нарядно цвели орденские колодки.

– Я, конечно, в операх плохо разбираюсь, но мне понравилось. Я считаю, что народ должен услышать это. Её надо показывать по всем оборонным заводам, которые выпускают танки, самолёты, подводные лодки, ракетное вооружение. Её нужно показывать воюющей армии. Пусть армия знает, что художники, поэты, музыканты воспевают её подвиги. Оперу нужно показать на линии фронта. Да только враг узнает и пошлёт ракету. Потому что эта опера страшна врагу, как наши танки, корабли, самолёты. За русское оружие!

Ядринцев думал о танке. В громадном ребристом корпусе, в слитке башни, в стальных, натянутых на катки гусеницах таятся арии и песнопения, восхищённые голоса, чудесные танцы, легкие круженья синего шёлка, воздушный полёт танцовщицы. И всё это сгорит в огне среди стонов израненного экипажа. Ядринцев отпускает танк на смерть, наделив его душой. В танке бабушкин рукодельный ковёр с красными маками, и малиновая заря, на которую смотрела мама в вечернем огороде, и коричневые венцы избы с бегающими язычками света из печной дверцы, и отец, раскрывший перед ним волшебную книгу Билибина. Он оживил танк, вдохнул душу и теперь отрекается от этой души, совершает неотмолимый грех отречения.

Кирилл Кириллович, мягкий, с тихой улыбкой, поднялся и ждал, когда утихнет рокот. Ядринцев заметил, его пальцы сжимали не ножку бокала, а хрустальное подножие. Эта странность сочеталась с другими. Их внезапное, по инициативе Кирилла Кирилловича, знакомство в «Гельвеции». Скрупулезное обращение с яичницей, словно он проводил хирургическую операцию на желтке. Стих об Ангеле Херсонеса, который был снова явлен Ядринцеву в его ночных откровениях. Апокриф о божественной миссии Президента, хранителя России.

– Когда я слушал оперу, – профессорский голос Кирилла Кирилловича звучал тихо, и это заставило всех умолкнуть и вслушиваться, – когда я слушал, мне порой казалось, пусть меня извинит владыка, казалось, что я присутствую при храмовом действе. Опера молитвенная, мистическая. Она о битве, которая происходит в небесах между русскими ангелами и заморскими демонами. Опера о мистической русской Победе. Вершина оперы – псалом об Ангеле Херсонеса. Это песнь о Президенте, сберегающая молитва, чудотворный покров, хранящий его от злых чар и демонических нападений. Этот псалом должен услышать Президент. Он будет ему духовной опорой. Я постараюсь, чтобы Президент услышал псалом «Ангел Херсонеса». За Президента! – все разом поднялись, чокались, пили за здоровье лидера. Ирина сделала несколько счастливых глотков.

– Иван Степанович, что нам поведаете? – Костромин, радушный хозяин, радовался поводу, оторвавшему его от планёрок, заседаний, докладов министру, поездок на фронт. Там инженеры изучали подбитые танки, исследовали уязвимые места, вносили улучшения в конструкцию. – Вам слово, Иван Степанович!

Ядринцев держал рюмку, не замечая, как блестящая струйка льётся на скатерть.

– Я благодарен, я счастлив! Священный завод, священные люди! Прошу, Григорий Валентинович! Прошу, товарищ генерал-полковник! Отправьте меня вместе с танковым эшелоном на фронт. Там танк, он хрустальный, он живой, он родной. Хочу быть с ним.

– Ну, нет, Иван Степанович! Это невозможно. Там война, другая музыка. Вы нужны здесь, в тылу. Мы бы себе не простили, если бы вы оказались среди «двухсотых».

– Ваня, кончай фантазировать! – Лоскутов через стол тянул рюмку. – Мы ещё напишем не одну оперу!

– Вы представите оперу «Хождение в огонь» в Москве в лучшем концертном зале. И, быть может, слушать оперу придёт Президент, – обещал Кирилл Кириллович.

– А что! – наперекор всем, с командирским рыком произнёс генерал. – В Отечественную войну поэты и певцы ехали на фронт. Я посодействую, чтобы вас, Иван Степанович, посадили в эшелон и приняли в районе боевых действий!

– Боже! – Ирина тронула руку Ядринцева. – А я?

– За Победу! – рыкнул генерал, будто завёлся танковый двигатель. – Два коротких, третий длинный, на счёт «Три»! Раз! Два! Три!

И стол грохнул троекратное «ура», блеснув рюмками.

Глава тридцать восьмая

Анна Павловна, став на время женой Ушаца, передала мужу задание Артура Витальевича Наседкина. Она была «каналом связи», недоступным для прослушивания. Информация передавалась из уст в уста, от сердца к сердцу. Иногда информация шифровалась египетскими иероглифами.

Новое задание отличалось от прежних, тактических. Обмотанная украинским флагом Илона Меркель, художница Вероника Лядова, рисующая на стене украинский трезубец, самосожжение поэтессы Ксении