Милый танк - Александр Андреевич Проханов

молнию. Он пустил рабочих в свою мастерскую и поручил делать работу. Они строят танки, эти железные бабочки войны, стальные цветы поля боя. «Уралвагонзавод» – мастерская Бога.

Изгоняя из рая Адама и Еву, Бог дал им наказ в трудах добывать себе хлеб насущный. Труд есть Божья заповедь, Божий наказ человечеству, утверждает присутствие в человеке Бога. Рабочие, сойдясь на заводе, следуют священной заповеди. Завод – мастерская священного труда, Божий верстак, на котором Он руками рабочих точит свои изделия. Трудом добывается хлеб насущный. Трудом утверждается государство. Трудом строится лестница, ведущая из чёрных подвалов в Царствие Небесное.

«Рабочий и Колхозница» Мухиной – это Адам и Ева. Они исполнили заповедь Бога и возвращаются в Небесное царство.

Рабочий человек – драгоценность страны. Он сдержан, умён, благороден, наделён великим уменьем, великим терпеньем, знает, что выбран Богом, утверждает богоподобие человека. Приближает ли танк богоподобие мира? Об этом расскажет фреска в храме Дмитрия Донского, что у проходной завода. Армада краснозвёздных танков громит Рейхстаг, и над танками летит восторженный Божий ангел.

Так думал и чувствовал Ядринцев. Вместе с генеральным директором Григорием Валентиновичем Костроминым он осматривал завод.

Костромин сидел за рулем «Мерседеса», кружил среди длинных закопчённых цехов, нырял под серебряные теплопроводы, переезжал железнодорожные пути. Завод казался непомерным, был построен по точному замыслу, был громадной неутомимой машиной. Костромин показывал каждое серое строение цеха, требуя от Ядринцева такого внимания, словно это был дворец или храм. Его смуглая сухая рука с обручальным кольцом крепко держала руль. Сверкал белоснежный манжет рубахи. Он обращал к Ядринцеву лицо, и становились видны яркие глаза с мерцающими отражениями завода, огнями, стальными мачтами, бегущими тепловозами. Отворачивал лицо, и Ядринцев видел крепкий прямой нос, сухую впалую щеку, упрямый выступ подбородка. Костромин был технократ, не покидал цехов, полигонов, конструкторских бюро. Выезжал на фронт, изучая поведение в бою новой техники. Исследовал повреждения, причиняемые танкам новым оружием.

Носил великолепный итальянский костюм, шёлковый галстук, и салон его автомобиля пах дорогим табаком и духами побывавшей здесь женщины.

– Идея с вашей рок-оперой великолепна, Иван Степанович. Люди устали, работают по три смены, днём и ночью. Был приказ увеличить втрое производство танков. Мы приказ выполнили. Уральцы приказы государства выполняют. Но я чувствую, людям нужно вздохнуть, нужен праздник. Устроим людям праздник, Иван Степанович. Пусть послушают вашу оперу прямо в цеху, на конвейере, – в серых, со следами бессонницы, глазах директора сверкнула яркая сталь. Дорогу «мерседесу» пересёк танк, только что сошедший с конвейера. Он мчался на полигон проводить ходовые испытания и стрелять из пушки. Его звенящие гусеницы сверкнули отточенной сталью.

Глава тридцать седьмая

Просторную сцену из гладких золотистых досок сколотили прямо в цеху. Убрали стальные конструкции, очистили пол от окалины, металлической пыли, плёнки машинного масла. Среди гари, автогена, злых испарений дохнуло еловой доской, лесосекой, чудесным запахом распиленного леса. Поставили тысячу стульев, подтащили к сцене доставленный с фронта танк с расколотой башней, дырявой броней, опавшей пушкой. Оперная труппа явилась на завод, и артистов повели в цех, показывали сцену и танки. Артистов, доселе знавших московские студии и камерные концертные залы, оглушила стальная громада цеха, бугры стоящих на конвейере танков.

– Дорогие артисты, – приветствовал их генеральный директор Костромин, в белой пластмассовой каске и французском шёлковом галстуке. – Сейчас вы пройдёте обкатку танками, и после этого ваши голоса станут ещё чище и звонче!

Раздали пластмассовые каски, прочитали лекцию по технике безопасности, указывая на кран, несущий над головами танковую башню. Повели вдоль конвейера, лязгнувшего стальной челюстью.

Певицы и танцовщицы в белых яйцевидных касках испуганно нагибались, пропуская над собой башню с пушкой. Мизинчиками трогали борта танков. Их подавлял грохот, вид чудовищных коробов, в которых гремело, сверкало.

– Как мы будем петь, танцевать? Нас расплющит в лепёшку! – роптали артистки.

Вася Лукошин, душа труппы, восхищался:

– Это прекрасно, невероятно! Нас будут слушать танки. Мы поём для фронта, для победы. «Хождение в огонь» – опера поля боя!

Лоскутов прикладывал руку к уху, складывал пальцы трубочкой, поворачивал слуховой аппарат в разные стороны цеха, ловил прилетавшие звуки. Скрипы колёс, рокот кранов, шипенье автогена, шелест сварки, колокольные гулы.

– «Музыка танковых сфер»! Я композитор «танковых сфер»!

Ирина пугалась, молчала. Когда смотрела на разорванный снарядом танк, прижала ладонь к губам, удерживая стон.

– Как себя чувствуешь? – Ядринцеву показалось, что Ирина качнулась, и он её поддержал.

– Душно. Пахнет сгоревшим хлебом.

В гостинице Ирина легла на кровать, лежала пластом, бледная, беспомощно вытянув руки.

– Ты не здорова? – Ядринцев присел рядом, взял её ладони. Пальцы были холодные, не шевельнулись в его ладони.

– Я не могу танцевать.

– Что случилось, милая?

– Такое чувство, что в руки и ноги вставили железную проволоку. Я не могу танцевать. Всё болит.

– Ты вывихнула сустав?

– Я не буду танцевать. Уеду. Мне плохо.

– Без тебя невозможен спектакль. Твой танец главный. Ты должна танцевать.

– Пусть танцуют без меня. Если я выйду и стану танцевать, то упаду.

– В цеху было слишком душно, пахло железом. Погуляем на свежем воздухе. Здесь рядом озеро. Хочешь, поедем к озеру?

– Этот разбитый танк, у него запах сгоревшего хлеба. Его подбили в пшеничном поле.

– Ты отдохнёшь с дороги и завтра будешь прекрасно танцевать.

– Мне кажется, я выпила яд. Ушац заставил меня танцевать, устроил казнь. Его музыка была ядовитая, у меня сводило суставы. Танец вызвал ужасную боль и тоску. Сейчас та же боль и тоска. Слышу ядовитую музыку.

Ирине казалось, что в номер сквозь окно сочится боль. Ломило шею, душило горло, выворачивало плечи, гнуло запястья, рвало пальцы, жгло бёдра, кололо стопы. Каждый вздох становился ожогом. Эта боль была музыкой, распадалась на множество звучавших страданий. Её боль была состраданием. Она сострадала нежному, хрупкому, робкому, что обитало в мире и теперь умирало.

– Мне ужасно, – сказала она.

Ядринцев чувствовал, как её недуг передаётся ему. Вдох причинял жженье, словно он вдыхал пары кислоты. Плечо ныло, будто в него вогнали гвоздь. В него переливались её боли. Каждое её больное биение, каждый тихий стон становился его биением и стоном.

– Это Ушац преследует тебя. Он колдун и чернокнижник. Он следит за тобой, не хочет, чтобы ты танцевала. Сейчас он сидит в своём подземелье при свечах, смотрит на твою фотографию и втыкает иголки в твои запястья, плечи, стопы. Он мучает тебя.

Ядринцев изгонял из неё тьму. Он изгонял тьму бабочками на лиловых цветах репейника, золотым следом саней на синей зимней дороге, красным петухом, шитым шелками на домотканом льняном полотенце. Он опять был ей целителем.

Ядринцев целовал её холодные пальцы. Целовал запястья, плечи, колени,