Милый танк - Александр Андреевич Проханов

музыку. В оперном театре с богатым, помпезным репертуаром они встретились с певцом Лариным. Он был обласкан наградами, званиями, его имя не сходило с афиш, на его спектакли приходил министр иностранных дел, меломан и ценитель баритонов.

Ларин явился в гостевую комнату прямо с репетиции. Готовилась премьера оперы «Бриллиантовый век», о царствовании Екатерины Великой. Балы, интриги, любовные сцены. Ларин получил партию светлейшего князя Потёмкина и явился в парике, шёлковом камзоле, белых чулках, при шпаге. На груди светилась звезда. Тёмная повязка, закрывавшая глаз, сместилась. Оба глаза смотрели дерзко и весело, как подобает победоносному князю, только покинувшему опочивальню императрицы.

– Простите, что в неурочный час. Можем в другое время, – Лоскутов, обычно бесцеремонный, был смущён. Возможно, ему показалось, что он и впрямь на приёме у светлейшего. Так лучился шёлк камзола, рельефно и картинно белые чулки облегали икры, звезда, усыпанная стразами, казалась бриллиантовой.

– Нет, нет, я не мог отказать коллегами, – Ларин положил красивую, с розовыми ногтями, руку на серебряный эфес шпаги.

– Ну, как вам опера? Вы согласитесь петь? – Ядринцева, как и Лоскутова, смутил вельможный вид певца, его милостивый и повелительный взгляд.

– Друзья мои, – Ларин улыбнулся великодушно, делясь с собратьями по искусству от щедрот своих, – я певец классического репертуара. Боюсь новаций, экспериментов. Могу погубить голос, а он принадлежит не только мне, но и театру, и публике. Она не поймёт моё новое амплуа. И, скажу откровенно. Люди не пойдут слушать вашу оперу. Люди не хотят знать о войне, не хотят крови, страданий. Россия полна страданий. Тех, что были, есть и будут. Люди хотят забыться, хотят сказки, красоты, великолепных туалетов, роскошных балов, куртуазных историй. Они хотя заглянуть в будуар императрицы, а не в донбасский окоп. Не взыщите, друзья, не могу, – он милостиво протянул белую руку, вокруг которой пенились кружева камзола. Лоскутов смотрел, как удаляется Ларин и как играют его обтянутые чулками икры.

– Скотина, ну что тут скажешь!?

Рок-звезда Зарубин пел в концертных залах, на богатых вечеринках, совершал заграничные турне. Молодёжь в ночных клубах входила в раж, когда он, в сверкающей блузе, с голой грудью, подскакивал, брыкался, гнул стойку микрофона, раскалывал гитару. Осколки гитары расхватывались на сувениры. Юнцы и девицы копировали его татуировку, выкалывали на плечах тигриную пасть с клыками. Он принимал Лоскутова и Ядринцева в джаз-клубе, за столиком, с бокалом вина. Шутливо цыкнул и прогнал двух девиц с пухлыми, как у верблюдиц, губами.

– Привет, ребята! Вина или что покрепче?

– За рулями, – отказался Лоскутов.

– Постовые лютуют. Раньше останавливали и отпускали. Узнавали. А теперь звоню их начальству.

– Как опера? Послушал?

– Вчера гнал на концерт, проехал на красный. Прицепились. «Ребята, опаздываю!» – ни в какую. Пришлось звонить. «Фёдор Ярославович, тут два инспектора музыку не любят». Ну, они включили мигалку, сирену и сопроводили до места. Эскорт!

– Послушал оперу?

– Ребята, вот что скажу. Петь не буду. Музыка нормальная, а слова мрак. Меня за эту оперу со всех площадок выкинут. Копейки не заплатят, руки не подадут. Буду чумной. Власть эту войнушку своюет и забудет. И оперу эту из репертуара выкинут. И буду я, ребята, снова в Европу мотаться, к соотечественникам на Кипр или в Лондон! – Зарубин потянулся к бокалу. – Может, винца?

– У нас в автоинспекции лапы нет, – Лоскутов сердито поднялся.

– Ладно, ребята. Без обид.

Лоскутов и Ядринцев уходили. Две девицы с пухлыми, словно расквашенными, губами дружно скакнули за столик Зарубина.

Певец Грайворонов был славен исполнением песен Великой Отечественной. Он пел с тем подлинным чувством, какое звучало у знаменитых исполнителей военных лет. Современные певцы, которых выпускали на сцену в дни военных юбилеев, привносили в песню игривую виртуозность, лишавшую песню подлинности. Несколько капель фальши отравляли великую музыку, вызывали у слушателей страдание. Когда новомодные певцы пели «Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат» или «Эх, дороги, пыль да туман» – это звучало неискренне. У этих певцов никто не погиб на фронте, никто не остался без крова, никто не испытал суровую молитвенную непреклонность, сочетавшую народ в горькое и стоическое братство. Современные певцы были «на заказ», однодневки. Получали большие гонорары за участие в государственных мероприятиях. Грайворонов чудесным образом был погружён в стихию тех лет, воскрешал её в своём пении, вызывал у стариков слёзы, а у молодых неведомое им прежде волнение.

Лоскутов и Ядринцев разговаривали с Грайвороновым в коридоре учреждения, приглашающего певцов на концерты. Тот был маленький, полный. Его тёмные, под мохнатыми бровками, глазки бегали, как у испуганного зверька. Когда мимо проходил посетитель, Грайворонов умолкал, ждал, когда тот пройдёт, тревожно смотрел вслед.

– Как вам удаётся сберечь в песнях подлинность? – допытывался Ядринцев. – С такой искренностью пели Бернес, Утёсов, Шульженко. Вы поёте «Землянку» или «Тёмную ночь», и я вижу эти печурки и свечные огарки, слышу гул канонады, получаю похоронки, провожаю по раскисшим смоленским дорогам усталые батальоны. Вы кудесник! – Ядринцев удивлялся, как таинственный военный дух сберегался в толстеньком, с затравленными глазами, певце.

– Когда я пою, то пою не от себя, а от солдат, прошагавших от Смоленска до Берлина, – пояснял Грайворонов. – Я чувствую запах махорки, у меня начинает болеть грудь, будто в ней рана. И это отражается в пении.

– Когда вы будете петь в нашей опере, услышите и узнаете, что чувствуют донецкие ополченцы, их жёны и вдовы… – Ядринцев понимал тайну переселения душ. В него переселилась душа безвестного поэта, написавшего стих о «дороге фронтовой горбатой», о «победе в венке из роз, обмотанной кровавыми бинтами». – Вы внесёте в оперу подлинность!

Глаза Грайворонова забегали, будто он ждал нападения из-за угла.

– Не смогу, не невольте.

– Почему?

– Не буду вам врать. Боюсь, что убьют.

– Кто?

– Хохлы. Они шлют письма всем, кто поддерживает военную операцию. Угрожают убить. У них списки. Они будут убивать.

– Да как они дотянутся?

– Не могу. У меня сыну два годика. У нас не было детей. Жена поехала в лавру, перед ракой Преподобного Сергия вымаливала сына. Бог дал сына. Я должен его поднять, воспитать. Меня убьют, кто воспитает?

Лоскутов и Ядринцев уходили. Грайворонов зыркал по сторонам. Боялся, не подслушал ли кто их разговор.

Хождения Лоскутова и Ядринцева были напрасны. Им отказывали певцы и танцоры. Одни зло, другие со смущением, третьи со страхом. Ядринцев удивлялся, отчего открывшаяся ему истина русской истории, столь желанная для всякого художника и творца, не открылась другим, заслонённая страхами, предрассудками, унылой, тлеющей в душах неприязнью к государству.

Отчаявшись, они поднимались по лестнице хорового училища, сторонясь пробегавших мимо молодых людей.

– А почему бы нам не пойти в детский сад? – язвил Лоскутов, – Приходим в садик. «Детишки, кто из вас споёт: „Гуси, гуси! Га-га-га?”