Милый танк - Александр Андреевич Проханов

подбежала к сыну, стала тянуть из очереди. Он упирался. Женщину взяли под руки, отвели в сторону. Ядринцев пугался этому отпеванию при жизни. Пошёл из церкви. Увидел, как взмыли голуби и косо, блеснув белизной, пропали.

Он дождался вечера и вернулся в контору компании. Кольцов уехал, но его помощник сообщил, что Евгений Корнеевич распорядился выписать Ядринцеву двадцать миллионов рублей на постановку оперы «Хождение в огонь».

Глава тридцать третья

Ушацу открылось: Ирина его избегает, ненавидит, принимает за другого, ибо находится в наркотическом опьянении.

«Да, в наркотическом! Да, в опьянении!»

Ядринцев посадил её на наркотики. В тот роковой вечер, после презентации «Милого танка», он увёл Ирину и у храма на Красной площади сделал ей укол.

«Мерзавец! Преступник!»

С тех пор Ядринцев колет её, держит в помрачении. И нужно её спасать, увести от Ядринцева и лечить.

«Да, да, лечить!»

Чистить кровь, поить отварами, жёстко воздействовать на изувеченную психику, довести до истощения, а потом приласкать, приголубить, вернуть её преданность, покорность, любовь.

«Сначала жестокость, потом милосердие! Сначала сила, потом любовь!»

Так поступают в исправительных колониях с испорченными детьми. Сначала грубая сила и наказание, потом ласка, добро.

«Да, наказание! Да, розги! Да, карцер! А потом любовь, добро!»

Он решил выкрасть Ирину, поместить у себя под замком, применить силу, а потом утешить подарками. В дорогом бутике он купил драгоценное изумрудное платье от Сен-Лорана, её любимые духи «Живанши».

Он позвонил таджикам Сафару и Шарифу, подрядил на похищение Ирины.

Прошёл чудесный апрельский дождик, всё заблестело, засверкало. В деревьях появился зелёный туман. Ушац встретил таджиков на проспекте, у дома Ядринцева. Оба были разбойного вида, в капюшонах и рыжих картузах с козырьками, похожими на утиные клювы.

– Всё сделаем, хозяин. Сколько женщин надо? Можно две, – у Сафара было сальное лицо, шрам на скуле и солнечный золотой зуб в чёрных губах, которые он раздвигал в бандитской улыбке.

– Можно три, хозяин, – вторил ему Шариф. От обоих пахло водкой, луком, мангалом. Ушац передал Сафару флакон с хлороформом. Провёл за шлагбаум к дому Ядринцева и усадил на детской площадке среди лесенок, песочниц, качелей.

– Она выйдет, я позвоню. Хватайте, и сразу в мою машину.

Он поставил машину в узком проезде, перед шлагбаумом, отделявшим дом от проспекта. В зеркало был виден подъезд, из которого выйдет Ирина. Двери подъезда раскрывались, выходили жильцы. Господин в тёплой блузе и шляпе, с моськой на поводке. Две школьницы в коротких юбках, из весеннего выводка, желавшие показать голые ножки. Рыхлая, на распухших ногах, старуха, шла, раскачиваясь, с остановками. Ирины не было. Таджики сидели в засаде среди разноцветных лесенок и качелей.

«Сначала грубо, потом нежно! Сначала карцер, потом спа!»

Ирина появилась внезапно, выпала из дверей на солнце, замерла, подняв лицо, радостно ослепнув от света. Ушац счастливо узнал гибкость танцующего тела, чудесный изгиб бедра, взмах певучей руки. И опьянел, залюбовался, узнавал сладкий испуг их первых свиданий. Опомнился, когда Ирина уже шла через двор, приближаясь к шлагбауму.

– Вышла! Идёт! Да, вот она, в кожаной куртке с синим шарфом! – Ушац громко шипел в телефон, боясь, что Ирина его услышит.

Ирина, выполняя наказ Ядринцева, не покидала квартиры. Прибиралась, пылесосила, гладила. Извлекла из шкафа все галстуки, завязала их красивыми узлами, развесила в комнате на стульях, на шкафу, на люстре и танцевала, воображая, что танцует для Ядринцева. Звонила ему на Урал, слушала рассказ про автомобили, на которых катались Кеннеди и Хемингуэй.

Ей наскучило сидеть дома, день за окном был солнечный, бирюзовый. Побрызгал дождик, и всё засверкало. Ирина не усидела и спустилась подышать, прогуляться по проспекту среди весеннего люда. Она вышла из подъезда, и её облаяла смешная моська. Хозяин её, пожилой господин, виновато приподнял шляпу. Она обогнала старую рыхлую женщину, та задыхалась, останавливалась через два шага. Обгоняя её, Ирина устыдилась своей лёгкости, грациозности. Две девушки смеялись, привлекая внимание юноши в красном спортивном свитере. Ирина миновала двор, шла к красно-полосатому шлагбауму. Услышала за спиной топот, оглянулась. На неё налетало сальное от пота лицо, в чёрных губах жутко горел золотой зуб. Ужасное, незабытое, ком тьмы, нахлынуло. Она вскрикнула, побежала. Сзади сильные руки сжали плечи. Золотой зуб надвинулся, грубая рука шлёпнула на лицо мокрую тряпку и всё затмила…

Она очнулась на заднем сиденье машины. Перед ней сутулилась спина водителя. С обеих сторон её тесно сжимали колючие локти. Рядом ухмылялось скуластое коричневое лицо с тёмным шрамом. Жутко блестел зуб. Грубая рука мяла ей грудь. Она закричала. Тряпка шлёпнула по лицу. Она задохнулась и погасла. Снова очнулась, когда её волокли из машины к подъезду. Она скребла ногами асфальт, и ужас её был безмолвный, обречённый, без крика. И только глухое чувство случившейся с ней беды.

Таджики внесли Ирину в квартиру Ушаца и кинули на кровать среди египетских иероглифов и скарабеев. Ушац достал деньги.

– Хорошая женщина, тёплая. Хозяин, добавь ещё.

Ушац добавил.

– Спасибо, хозяин. Очень хорошая женщина!

Таджики, крепкие, на коротких кривых ногах, ушли.

Ушац запер за ними дверь на множество замков и цепочек и вернулся в комнаты.

Ирина лежала в спальне, в саркофаге, неловко подогнув ноги в туфлях.

– Ничего, ничего, ты дома. Дай я тебе помогу, – он снял с неё туфли. – Вот так! Вот так! – Он гладил её ступни. – Опять я глажу твои чудесные пальчики!

Он любовался её белым лицом, рассыпанными волосами, плотно сжатыми веками. Она лежала в гробнице фараона, замурованная в толщу пирамиды. Её окружали боги с пёсьими головами, воины с ястребиными клювами. Её погребли вместе с ним, и теперь, в толще пирамиды, они останутся вместе на тысячи лет, и никто не отнимет у него её розовых сладких губ, маленьких смуглых сосков. Спальня была без окон. Рядом находилась ванная. Дверь в спальню запиралась снаружи, имела малое оконце со шторкой. В спальне горел ночник, плавно менявший цвет от красного до фиолетового.

Ушац, взволнованный и счастливый, вышел из спальни и запер дверь. Мир, в котором он жил, снова обрел полноту.

«Любовь моя, тысячу лет вдвоём, и никого, никого!»

Ирине казалось, она вморожена в лёд. Недвижными глазами смотрит на красный светильник, иероглифы, большого золочёного скарабея. Она узнавала спальню Ушаца, который её похитил и заточил. Он станет мучить, и она из заточения не сможет подать знак. Её ожидают мучения, и всё ужасное, от чего она избавлялась, вернулось. Золотой скарабей поползёт по её голому телу, будет царапать плечи, жалить грудь. И она услышит запах муравьиного спирта.

Её ужас был жаркий, она