Милый танк - Александр Андреевич Проханов

– Каруэлло! – простонал Ушац и очутился в торговых рядах рынка «Садовод». Женщина всё ещё металась среди развешенных платьев, не решаясь сделать выбор. Продавец с азиатским лицом наблюдал за её безумием.

Ушац стряхивал наваждение. Иллюзия, им созданная, оказалась губительной. Метафора была смертоносной. «Эстетика магического конструктивизма» при неосторожном с ней обращении могла убить своего создателя.

Ушац покинул павильон рынка и дышал, выветривая ядовитые испарения, рождавшие бред. Он шёл к машине, когда его окликнули.

– Хозяин, работы нету?

Он оглянулся. Его догоняли двое. Оба в поношенных куртках с капюшонами, в жёлтых картузах. Один с длинным унылым лицом и неопрятной бородкой. Другой скуластый, со шрамом и золотым зубом среди тёмных расплющенных губ.

– Работы нет, хозяин?

– А что умеете? – Ушац не знал, отчего отозвался на отклик. Нужды в работниках не было. Но разбойное, порочное, лихое было в скуластом лице, в его преступном шраме и злом золотом зубе.

– Всё можем, хозяин. Ремонт делать, забор ставить, красить, клеить, кирпич класть.

– Да нет такой работы.

– Хорошо работать можем, хозяин.

– Как звать?

– Меня Сафар, – сказал златозубый, – его Шариф. Хорошо делать будем.

– Ну, дай телефон.

Ушац смотрел, как златозубый дешёвой авторучкой выводит на обрывке бумаги каракули.

– Если что, позвоню, – Ушац принял клочок и пошёл к машине. Оглянулся. Двое в жёлтых картузах смотрели ему вслед.

Глава тридцать вторая

В открытой форточке струился синий апрельский воздух. Город звенел, и было в этом звоне птичье, щебечущее. Комната наполнялась ароматами сырой земли, мокрой коры, проснувшихся почек, источавших тихие запахи соков. Ядринцев, принимая от Ирины чашку кофе, коснулся губами её руки.

– Знаешь, что я надумал?

– Что, мой милый?

– У нашей семьи была изба в деревне. Она сгорела. Там сейчас пустошь, пепелище. Давай построим новый дом.

– Как мы его построим?

– Сядем рядом, возьмём лист бумаги и нарисуем дом, в каком хотим жить долго и счастливо, с детьми, внуками.

– Ты думаешь, это возможно? Построим дом, какой хотим?

– Какой ты хочешь?

– Чтобы он был деревянный. Стены, пол, потолок. Чтобы в потолке было много тёмных сучков. Сучки смотрят, как тихие глаза. Пусть в доме будет просторная веранда, чтобы я могла танцевать. Я босиком, и дерево под ногами чуть слышно звенит.

– В доме будет мой кабинет, мастерская и под крышей обсерватория с телескопом. Там такое звёздное небо. Мы будем подниматься в обсерваторию и смотреть на звёзды.

– Там будет сад. Я стану разводить розы. Буду их поливать, целовать, нашёптывать. От моих поцелуев и шёпотов раскроется чудесный алый цветок.

– Это будет наш сын. Мы назовем его «Андрей». Роза «Андрей».

– И чудесная белая роза. Наша дочь. Назовем её «Елена». Белый цветок «Елена».

– И жили они в этом доме долго и счастливо, и дожили до глубокой старости и умерли в одночасье.

Ядринцев целовал её руку. Было ему светло и чудесно. Его жизнь, пройдя сквозь сумерки, вышла к свету, уже негасимому.

Ядринцев искал благодетеля, готового раскошелиться на создание оперной трупы. Рассылал письма толстосумам, и всё безответно. И вдруг откликнулся уральский металлург, выплавлявший медь, пригласил на Урал обсудить предложение. Ядринцев простился с Ириной, наказав оставаться дома, и улетел.

Он и прежде бывал в Екатеринбурге. Пышный, цветущий город был погружён в едва заметную мглу витавшей над городом беды. «Храм на крови» и Ганина яма источали не проходящую боль. Не задерживаясь в Екатеринбурге, Ядринцев из аэропорта помчался в город металлургов, где в урочный час ждал его глава металлургической компании Евгений Корнеевич Кольцов.

Контора компании располагалась на окраине в здании, исполненном в духе русского конструктивизма, когда дома напоминали корабли, дирижабли, загадочные, ещё не придуманные машины. Эстетику здания усиливала развёрнутая по соседству выставка советской военной техники. До встречи оставалось время, и Ядринцев обозревал выставку, усматривая в ней вкусы и интересы хозяина. Танки всех образцов, «Катюши», «Грады», «Ураганы», самоходные гаубицы, бронетранспортеры, боевые машины пехоты, вертолёты, истребители. Огромным казался военно-транспортный самолёт. Фантастически выглядела привезённая с моря дизельная подводная лодка. Было множество посетителей. Дети залезали в кабины, молодые пары фотографировались рядом с ребристыми громадами танков. Ядринцев вспомнил свой недавний визит к Ставкову. Тот свои прибыли тратил на неуёмную золотую роскошь и бессмысленные подделки – прихоть безвкусного богача. Кольцов тратил прибыль на создание коллекции русского оружия. Он подарил коллекцию согражданам родного города, воспитывая в них гордость за Отечество.

На первом этаже административного здания находилась вторая коллекция – собрание редких автомобилей, от трогательных, хрупких, как насекомые, с хрустальными фонарями и клаксонами, до грозных сталинских «зисов». Автомобили волновали воображение. «Мерседесы», на которых разъезжали Борман, Геринг и Кейтель. «Форды» Кеннеди и Хемингуэя. Коллекция была бесценна. Её владелец был очень богат. Он выхватывал у губительного времени изделия человеческих рук и спасал их от тления. Ядринцев любовался изысканными автомобилями. Ставков уничтожал механизмы, сметал отслужившие век станки и машины. Кольцов спасал их от исчезновения, воскрешал из мёртвых. Ядринцев, ещё не встречаясь с Кольцовым, чувствовал к нему расположение и верил в успех встречи.

Кольцов был не молод, сух, высок, почти без морщин. Он берёг и укреплял мышцы, следил за кожей лица и рук. Ему нужны были здоровье и бодрость, чтобы работать сутками, менять без устали часовые пояса, встречаться с дельцами, банкирами, политиками, проводя свою медеплавильную компанию через превратности рынка. В кабинете Кольцова было просторно. В нём хотелось работать и думать. Над письменным столом висел портрет Президента. Напротив, в деревянном киоте, стояла большая икона строгановского письма. Богородица, в цветах и узорах, хранила след лизнувшего её пожара. Под иконой на столике, накрытая стеклянным колпаком, лежала глыба медного колчедана, усыпанная жёлтыми блёстками. Три силы оберегали компанию. Благосклонность государства, Божественное благоволение. Милость Хозяйки Медной горы.

– Расскажите об опере, – Кольцов усадил Ядринцева, пересел к нему из-за рабочего стола. Ядринцев рассказал о чудесном рождении оперы, о безвестном поэте, присылавшем с фронта стихи, о «музыке русских сфер», о танцовщице, танцующей Русскую Победу.

Кольцов выслушал рассказ, сухо морщил губы, строго глядел серыми точными глазами, будто принимал отчёт о работе компании.

– Русскому человеку нужна Победа, – Кольцов посмотрел на портрет Президента, давая наказ привести народ к Победе. – Русский человек отвык от побед. Он терпит поражения, одно за другим. Ему говорят, что он лодырь, пьяница, дурак, неуч, бездарь. Его затолкали в поражение, откуда он не может выбраться. Его оглушили, не дают очнуться. Русским нужна победа, – Кольцов посмотрел на Богородицу в цветах и узорах. Ядринцеву показалось, что пальцы его шевельнулись,