Милый танк - Александр Андреевич Проханов

В зале померк свет, озарилась сцена, появились актёры. И весь следующий час Ядринцев созерцал действо, которое сопровождалось пояснениями Боголобова.

Пьеса была об отношениях двух русских поэтов Сергея Есенина и Владимира Маяковского, а также их возлюбленных Исидоры Дункан и Лили Брик. Есенин был деревенский гуляка-скандалист с пшеничным чубом, в косоворотке и яловых сапогах. Он «окал», хватал гармонь, разворачивая красные меха, пил стаканами первач и матерился. Маяковский носил непомерной ширины брюки, маузер у пояса, чистил одёжной щёткой яркий, канареечного цвета пиджак, стоя перед портретом Ленина, что означало «себя под Лениным чистить».

– Две фундаментальные особенности русской духовности. Крестьянская почва, склонная к бунту. И государственный инстинкт, рождающий имперскую диктатуру, – пояснял Боголобов, говоря громко, сквозь рёв гармони и лязг «товарища маузера».

Вокруг Есенина увивалась Исидора, с голубой сединой, открытой грудью. Танцевала воздушный танец, свивая над Есениным фиолетовый шёлковый шарф. Есенин то и дело её отгонял, награждал тумаками. Подле Маяковского семенила маленькая, как рыжая обезьянка, Лиля Брик. Садилась на плечо поэта, ковыряла тонким пальчиком в его ухе, выкусывала блоху из его волос. Маяковский стряхивал её с плеча, но Лиля ловко, цепко карабкалась и усаживалась на плече поэта.

– Возлюбленные обоих поэтов были лесбиянки, любили в поэтах не мужчин, а их славу. Когда познакомились, порвали с поэтами и жили нежной любовной парой, – Боголобов пояснял, почему Лиля Брик и Исидора Дункан то и дело оставляли своих возлюбленных и целовались у них за спиной.

– Увы, такими были Наталья Гончарова и Софья Андреевна Толстая, – печально улыбнулся Боголобов. Сцены его спектакля подтверждали эти печальные истины.

Маяковский и Есенин были соперники в поэзии, встречались на творческих вечерах. Их состязания превращались в драки. На сцене происходила жестокая драка. Маяковский и Есенин владели боевыми искусствами. Наносили друг другу удары ногами, делали удушения, работали кулаками, сдирали один с другого одежды. И тогда обнажались их голые, покрытые татуировками торсы. Есенина украшали символы неоязычников – руны, кресты, свастики, коловраты. Маяковского пятнали тюремные наколки, – якоря на руках и ногах, профили Ленина и Сталина на груди у сердца, имя «Лиля» внизу живота, у паха.

Оба поэта обнаружили измену подруг и повесились. Они качались рядом в петлях, голые, покрытые наколками. Исидора Дункан, вся в бриллиантовых пирсингах, раскачивала висящее тело Маяковского. Лиля Брик баюкала мёртвого Есенина. Всё происходило под звуки «Марша авиаторов». «Всё выше, и выше, и выше». Тела поэтов медленно возносились и исчезали.

Актёры покинули сцену. В зале загорелся свет.

– Ну, как, Феликс Феодосиевич? – Боголобов, привыкший к успеху, ждал похвалы. – Мне кажется, это достойно вашего щедрого финансирования.

Ставков молчал, жевал губу, обдумывая ответ. Ядринцев был знаком с «культурой расчехления», когда оскверняются драгоценные русскому сознанию образы, подвергаются поруганию святыни. Вопль страдания, нестерпимая боль оскорблённой души есть желанный результат художественного действа. Ядринцев полагал, что культура во все века запечатывает зло, не пускает в человека, отодвигает зло от сердца, низводит в преисподнюю, откуда в мир вышла тьма. Культура навешивает сургучные печати на сундук, куда прячется зло. «Культура расчехления» срывает сургучные печати. Тысячи демонов вырываются из распечатанного сундука. В этом домашнем театре только что кружили демоны. Режиссёр, похожий на птенца неведомой птицы, вот-вот отрастит перепончатые крылья и будет реять в русском небе.

Так думал Ядринцев, гася ожог, полученные при сожжении двух любимых поэтов.

– Что я вам скажу, любезный Филипп Александрович, – Ставков покачивал головой, словно был полон раздумий, – Вы подтверждаете славу самого одарённого режиссера наших дней. Я рад, что был вам полезен. Но обстоятельства изменились. Россия воюет. Как говорится, враг у ворот, – Ставков развел руками, показывая, что бессилен перед обстоятельствами. – Я хочу стать сенатором от губернии с самым лучшим в России губернским театром. Мне нужна репутация «театрального человека». Я хотел, чтобы моё имя стояло рядом с вашим на афише спектакля. Но сегодня такой спектакль не пройдёт. Его назовут «русофобским», а вас и меня – «русофобами». Я никогда не стану сенатором. Поймите меня правильно, Филипп Александрович, я не смогу финансировать ваш спектакль.

– Но почему? – возопил режиссёр. – Зачем прислушиваться к мракобесам? Они готовы запретить всякое живое слово! Ведь вы прогрессивный человек, Феликс Феодосиевич! Вы новатор!

– Я бизнесмен, Филипп Александрович. Я не хочу, чтобы рухнул мой бизнес и захлебнулась моя карьера. Многие из ваших единомышленников уехали за границу. Подозреваю, что, в конце концов, и вам придётся уехать.

– Но эти времена не вечны. Россия одумается, и те, кто вчера уехал, завтра вернутся, и Россия будет каяться перед ними, как она каялась перед Солженицыным.

– Вот тогда покаюсь и я. Напомню, что финансировал этот великий, запрещённый мракобесами спектакль.

– Но тогда будет поздно, Феликс Феодосиевич! Найдутся другие спонсоры!

– Я вам всё сказал, Филипп Александрович. Дорожу знакомством с великим режиссером. Но сейчас прошу меня извинить. У меня деловая встреча, – Ставков кивнул на Ядринцева и, не подавая руки Боголобову, пошёл из театрального зала. Ядринцев следом.

Он видел, как мелкими птичьими скачками устремился за ними Боголобов, но отстал – с костяным заострённым носом и ненавидящими глазами. Они перешли в кабинет, обставленный строго, без золотых излишеств. Здесь рождались идеи, превращавшие закопчённые корпуса утомлённых заводов в золотые чертоги, а станки с программным управлением в поддельных клёпаных рыцарей. Прелестная, с угадывающими глазами секретарша принесла кофе и вазочку с восточными сладостями.

– Ох уж эти мне либералы! – Ставков мотнул головой на дверь, за которой остался птенец с костяным клювом и голой шеей. – Уезжают из России? Скатертью дорога! Будь моя воля, всех метлой железной! У русских, слава богу, есть свои бизнесмены, режиссёры, композиторы. А эти только и ищут, где бы нагадить. Изобразить русского человека придурком или пьяницей. Разве такое можно показывать? – Ставков сердито мотнул головой на дверь, за которой остались висельники Есенин и Маяковский, лесбиянки Лиля Брик и Исидора Дункан. Он ждал, что Ядринцев присоединится к его осуждениям. Но Ядринцев пил сладкий ароматный кофе, грыз восточный орешек.

– Теперь к нашим делам. Замысел интересен. Мне понравилось. Ещё нет произведений об этой войне, и ваше, быть может, первое. Поздравляю. Но вы понимаете, как я рискую! Эту войну принимают далеко не все. Не все поддерживают нашего Президента. Столько затаённых либералов в культуре, прессе, даже в Администрации Президента. А что, если завтра война прекратится? Если на военную тему наложат табу? Если Америка снова станет нам другом? А всех, кто связан с войной, объявят мракобесами? И меня. А я хочу идти во власть. Хочу стать сенатором. Русские люди должны заняться созиданием. Мой опыт, мой статус, мои деньги помогут русскому созиданию. Вы согласны, что, помогая вам, я многим