Милый танк - Александр Андреевич Проханов

зубами, выхаркивать из оскаленных ртов проклятья. Или, быть может, встав из могил, обнимут друг друга, омоют друг другу раны и пойдут, обнявшись, в дубравы, где их ждут под дубами застолья.

Ушац видел, как Ксения Мелонская остановилась у входа на кладбище. Флаги бушевали, стучали полотнищами, не пускали. Ей было страшно. Подземные голоса гнали её. Она хотела бежать. Ушац подошёл.

– Ты огнепоклонница, жрица огня. Тебе надлежит возжечь огнь отмщения и испепелить гробы и неправедные кости тех, кто принёс в мир несчастья и убил прелестную, нежную Веронику.

– Вероничка, моя Вероничка, – лепетала Мелонская, боясь подступить к могилам, в которых гудели мертвецы.

– Судьба избрала тебя. Человечество ждёт, когда из твоих рук прольётся благодатный огонь возмездия.

Голоса из могил гнали. Ей хотелось бежать. Хотелось в тепло, в душистые сумерки спальни, где в шёлковом китайском халате с драконами ждёт её Вероничка, её чудесные прикосновения, от которых в сумерках спальни расцветает дивный алый мак.

– Что я должна делать? – безвольно пролепетала она.

Ушац извлёк из саквояжа пластиковую бутылку с бензином, которая ядовито пахнула среди ветра полей. Отвинтил крышку.

– Плесни на флаг, поднеси зажигалку. Каждый факел на кладбище – это убитый русский солдат на поле боя.

Ушац передал бутылку Мелонской. Она схватила её птичьими пальцами. Закрыв глаза, вдохнула бензин, словно это были духи «Шанель», любимые духи Веронички.

– Так пахнут цветы в «саду мужских безобразий», – Ушац видел, как пьянит Мелонскую горючий запах. – Достань зажигалку.

Мелонская осторожно, боясь пролить бензин, достала маленькую нарядную зажигалку. В розовом воротнике, в девичьей розовой шапочке, с бутылкой бензина и зажигалкой, среди плещущих синих флагов, Мелонская зачарованно, с туманной улыбкой, слушала шум полотнищ. Ушац чувствовал, как она погружается в сладостное предвкушение. Огонь, ещё не зажжённый, теснил её лоно, рвался наружу. Она была беременна огнём. Предстояли роды. Ушац достал аппарат и снимал Мелонскую, птичьи пальцы, сжимавшие бутылку, блаженную улыбку роженицы, предвкушавшую роды огня.

– Ксюша, ты жрица, огнепоклонница, богиня огня! Ты и есть огонь!

Мелонская пошла к могилам. Держа бутылку, как жертвенную чашу. Выбрала флаг над ближней могилой. Флаг чувствовал её приближение, бился, плескал, шлепал её по щекам, отгонял. Она терпела пощёчины флага. Благоговейно поднесла бутылку, стала лить на полотнище желтоватый бензин. Лила бережно, как поливают цветы. Флаг извивался, умолял. Мелонская щёлкнула зажигалку, сунула к флагу. Жаркая вспышка полыхнула. Мелонская шарахнулась. Флаг горел, осыпался горящими лоскутьями. Мелонская, опалённая, смотрела, как пламенеет синяя ткань, исчезает жёлтый парашют. Голое древко дымилось. На могиле истлевала ткань.

– Прекрасно, Ксюша, ты жрица! Античная богиня! – Ушац снимал её пальцы, жадно сжимающие бутылку, огненные лоскутья, её немигающие, круглые, с жёлтым огнём глаза. – Мистика огня! Обряд сожжения флагов!

Мелонская шагнула к соседней могиле. Флаг бился, скакал, как привязанный конь. Хотел сорваться с древка и унестись в поля. Бил копытами, кусал зубами. Мелонская поливала бензином флаг – тот рыдал, силился выдрать древко и умчаться в снежные мартовские поля. Девушка полила флаг бензином, сунула зажигалку. Флаг полыхнул, кинулся на Мелонскую, а она отскочила. Раскачивалась, кружила, танцевала с огнём.

Ушац снимал её лицо с безумной улыбкой, её ритуальный огненный танец.

Она шла среди могил и поджигала флаги. Горели полотнища, сгорали парашюты, в гробах колотились обрубки десантников. Ушац слышал подземные стуки. Мелонская полила бензином сразу несколько флагов, обегала с горящей зажигалкой могилы и поджигала. Флаги вспыхнули, окружили её кострами. Она танцевала вокруг, издавая утробные вопли. Она рожала огни. Каждый горящий флаг был её новорожденным.

Бензин в бутылке иссяк. Она отбросила пустую бутылку. Не глядя на Ушаца, отвела руку, раскрыв ладонь с птичьими пальцами. Ушац вложил в её руку вторую бутылку. Мелонская испепеляла флаги. Могилы дымились. На кладбище разгорался пожар. Мёртвые десантники бились в гробах.

Поэтесса среди огней танцевала ритуальный танец, в розовом воротнике, девичьей шапочке, кружилась, приседала, читала стихи о пауках, тараканах, сороконожках, сверчках, муравьях. Она сжигала ненавистных мужчин, оставляла на земле чистую женственность. Поскользнулась, стала падать, пролила на себя бензин. Горящий флаг дотянулся до неё. Она вспыхнула вся разом, с ног до головы, превратилась в огромный факел. Размахивая горящими руками, вскидывая горящие ноги, стряхивала со спины впившийся в загривок огонь. Упала, билась, кричала. Ушац подбежал, снимал её орущий, с оскалёнными зубами рот, ужасные, глядящие из огня глаза.

Флаги догорели, из могил торчали обгорелые древка. Среди дымящихся кольев Мелонская лежала, как уродливая сгоревшая кукла. Ушац жадно её снимал.

Он уходил с кладбища снежными полями, оглядывался. Над снегами висела мутная гарь. Там истлевала поэтесса и пироманка. Ушац уносил с собой драгоценную фотокамеру. «Эстетика магического конструктивизма» обрела форму огненной мистерии.

Глава тридцатая

Стихи, сочиненные Ядринцевым, сложились в либретто. Музыка Лоскутова объяла их. Танец Ирины, как нить златошвеи, соткал драгоценный узор. Музицировали, пели, танцевали, днями, вечерами, ночами. Уставали, бессильно сникали. Казалось, их постигла неудача, музыка, танец, стихи рассыпались, глохли, отторгали друг друга. И вдруг чудесное слияние, озарение, небывалое счастье, когда исчезает отдельный творец, и случается чудо, возможное среди любящих, озарённых людей. Рок-опера «Хождение в огонь» была написана. Оставалось создать труппу, готовую её играть, и найти сцену, готовую её принять. Певцы, музыканты, танцоры, хореографы, костюмеры, режиссёры, декораторы – это стоило денег. Ядринцев стал искать меценатов, готовых, как русские купцы-старообрядцы, раскошелиться во имя служения музам.

Он разослал письма с описанием рок-оперы нескольким крупным предпринимателям, банкирам и главам корпораций. Просил о финансовой помощи. Среди богачей были известный пушной магнат Мирзоев, «рыбный король» Костоньянц, главы нефтяных и газовых компаний. Иные отмолчались. Другие вежливо устранились, объясняя отказ тем, что сюжет оперы слишком политизирован, и это может повредить репутации компании.

Наконец, один из адресатов заинтересовался предложением Ядринцева и пригласил на встречу. Миллиардер Ставков наживал состояние на покупке опустевших промышленных зданий в пору, когда шло повальное закрытие предприятий. Ставков скупал омертвелые московские заводы, продавал на металлолом ненужные станки, помещения сдавал в аренду студиям, редакциям, ателье, галереям. Ставков помогал деньгами московским театрам, ставящим авангардные спектакли, слыл меценатом и ценителем искусств.

К нему и отправился в назначенное время Ядринцев.

Резиденция Феликса Феодосиевича Ставкова пряталась за Яузой, среди жилых кварталов, магазинов, аптек, светофоров, переполненных улиц, многолюдных тротуаров. Ядринцев отыскал высокие стальные ворота и глухую ограду. Его машина постояла перед воротами под испытующими глазками камер наблюдения. Невидимые глаза из стальной стены прочитали номер машины. Ворота отъехали и сомкнулись, пропустив машину. И Ядринцев оказался в ином пространстве и времени, отнятых у города. Умолкли улицы, пропали унылые дома, исчезло суетное московское простонародье, улетучились