Милый танк - Александр Андреевич Проханов

                  Я в окруженье, я один.

                  Прощай, комбат, прощай, ребята!

                  Расстрелян крайний магазин.

                  Осталась крайняя граната.

Та яблоня с молодильными яблоками, и синяя тень под деревьями, и в траве, как лампада, горит упавшее яблоко, и множество спелых плодов падают с яблони, ударяют его по спине, изгоняют из райского сада.

Стихи, которые читал Ядринцев, были не его, а безвестного поэта, присылавшего с войны свои сочинения, а вместе с ними красный табун, синюю бусину, цветок золотого шара и удар тяжёлого яблока.

Ирина примостилась на круглом креслице у рояля, полного истлевших звуков, и старалась найти место для танца среди кровавых бинтов, предсмертных проклятий, безутешных рыданий. Ей предлагали танцевать войну, которую она не знала, которой боялась, от которой бежала. Музыка властной пьянящей красотой влекла её в танец. Война была женщина. Она была яростная, свирепая, с разбитыми в кровь губами, воющая, как волчица. Была ослепительная богиня с венком из роз, в ликующей победной красе. Была мать, потерявшая сына, с седыми, посыпанными золой волосами. Была невеста с выплаканными глазами, слепо читавшая похоронку. Была утешительница с чудесным родным лицом, закрывающая глаза убиенным. Война была женщина, и Ирина угадывала её своей женственностью и могла её танцевать. Но когда она, захваченная музыкой, взлетала с креслица и неслась как чёрный ворон, затмевая небо, и как ясный сокол в сверкании крыл, в неё бросали камень, который ударял в грудь, и она теряла дыхание. Музыка превращалась в безумный рёв, а стихи становился собачьим лаем. Добежав до середины студии, останавливалась, опускалась и вяло, понуро возвращалась на креслице и сидела, оглушённая, не понимая, откуда исходил удар.

Ядринцев страдал, боялся к ней подойти, не знал, как исцелить её недуг.

Лоскутов играл арию, которой особенно дорожил. Глаза закрыты, брови сдвинуты. Музыка была мучительна, драгоценна, невыносима для него. Ядринцев боялся стиха, боялся за того, кто прислал ему этот стих.

                    К вам не дойдёт моё посланье.

                    Оно истает вдалеке.

                    Лежу один в разбитом зданье

                    С гранатой в раненой руке.

                    Не помолюсь, взывая к Богу,

                    Прощальных слов не изреку,

                    И не присяду на дорогу.

                    Я просто выдерну чеку.

                    В руинах, пулями помечен,

                    Я, превращаясь в дым и гарь,

                    Всё помню наш прощальный вечер,

                    Московский золотой фонарь.

                    Сиянье снега голубого,

                    Бульвара свадебный наряд,

                    Дрожанье зеркала ночного,

                    Духов волшебный аромат.

                    В обломках этажей и лестниц

                    Я незабвенно берегу

                    Дыханье ваших губ прелестных,

                    Ваш след на утреннем снегу.

                    Какие дивные признанья

                    Я слышал в сладостном бреду!

                    Но нет, конец воспоминаньям

                    Прощайте. Кажется, идут.

Ирина слышала, как пролилась на неё перламутровая музыка. Прикосновение музыки испугало её, остановило дыхание, тронуло безымянное, неназванное, скрытое в ней ожидание. Ожидание чудесного, женского, обещанного при рождении, чему не дано настать, не суждено воплотиться. Невоплощённое и несбывшееся, ожидание оставалось драгоценным. Оно слабо мерцало, было готово погаснуть. Оно таилось в сокровенной глубине её женственности, куда стремилась проникнуть тьма. Ирина прятала в себе ожидание, притворилась неживой, несуществующей. Вморозила себя в глыбу льда. Оледенелая, она следила, как приближается непроглядная тень. Музыка лилась, намывала льдину. Тень наступала на перламутровый мир, и она не могла качнуться, мышцы боялись шевельнуться, глаза дрожали и боялись закрыться.

Она смотрела, как уменьшается пространство между тенью и перламутровым миром, между тьмой и драгоценным ожиданием, которое, как беззащитный зародыш, трепетало, звало, умоляло. Тьма отточенной кромкой коснулась зародыша, и он возопил, иссекаемый из её женственности, её жизни, её судьбы. Ирина ахнула, все её мышцы всплеснулись, туго напряглись, взломали прозрачную льдину. В блеске осколков она вынеслась на середину студии и стала танцевать.

Её танец был неистовый, из множества вихрей, слепых кружений, смертельных падений. Она была птицей, защищавшей своё гнездо. Уводила ястреба от гнезда, притворяясь подранком. Била ястреба влёт, выклёвывая ястребиные глаза. Закрывала собой гнездо, подставляя себя под удары кровавого клюва. И ястреб изнемог, отступил. Тень отодвинулась, перламутровый мир был спасён. Ирина без сил стала падать, и упала на руки Ядринцева.

– Боже, как ты танцевала!

Обнимая Ирину, он увидел, как в окно просунулось ужасное, с расплющенной улыбкой, лицо Ушаца. И исчезло, как наваждение.

Дома Ядринцев восхищался танцем Ирины:

– Это было изумительно. Ты сумела выразить то, что не под силу музыке и стихам.

– Я думала, что это ты лежишь в развалинах с гранатой в руке. Не дала взорваться гранате.

Она подошла к Ядринцеву, обняла и поцеловала в губы. Этой ночью они были вместе.

Глава двадцать девятая

Ушац, опытный лазутчик, «двойной агент», мастер слежки, выявил нахождение студии, где встречались Ядринцев, Лоскутов и Ирина. Опасаясь падающих сосулек, он подкрался к окну, утонувшему наполовину в земле, пачкая пальто, лёг на асфальт и заглянул в студию. Увидел небывалый танец Ирины. Такой красоты, одержимости не было в её танцах, когда она танцевала для него. Теперь она танцевала для Ядринцева. Она любила его, и эта любовь превратила танец в соитие. Ушац, отвергнутый, обобранный, присутствовал при этом, что доставляло ему нестерпимую муку.

Мука продолжилась дома, среди скарабеев, воинов с ястребиными клювами и богов с пёсьими головами. Ушац воображал, как Ядринцев совлекает с Ирины шелестящий шёлк, снимает с её плеча тонкую бретельку и целует в дрогнувшее плечо. Его губы блуждают по её волосам, лбу, глазам, жадно бегут по шее, находят грудь. Ушацу являлись ослепляющие картины, и каждая жгла, жалила, мучила, истязала. Он дорожил этой мукой, наслаждался истязаниями, делал их нестерпимыми, продлевал пытку. Представлял, как Ядринцев и Ирина ласкают друг друга. Он подглядывал за ними в замочную скважину, испытывая страдание, желал себе этих страданий, желал, чтобы соитие продлевалось, его пытка длилась. Боль, как раскалённый металлический шар, перекатывалась по всему телу, разрасталась, пучилась. В утробе раскалялся и пучился железный шар.

Ушац стал задыхаться, кашлял, выкашливал из себя этот шар. Побежал в ванную, икал над раковиной, раздирая горло, слышал, как шар из утробы движется к горлу, сжигая по пути сердце и лёгкие. Из его кашляющего, полного слюны рта выпал в раковину красный шмоток. Собрался в клубок. У клубка появилось множество мелких ножек, ушки и глазки. Семеня ножками, оглядываясь на Ушаца, клубок скользнул в сливное отверстие и исчез. Ушац стоял, отирал кровавую слюну. Не мог