Милый танк - Александр Андреевич Проханов

              Был далёк их непроглядный путь.

И такое слияние, такая нераздельная доля, неизменная участь, слёзное поминовение с мутными огнями пустых деревень, обожжённых порогов, дождливых погостов, облетелых осин с одинокой птицей, забытой Богом в осеннем небе.

              Не воевали, летопись писали.

              С молитвою писали и с любовью.

              Одну строку расплавленною сталью,

              Строку другую праведною кровью.

Та малая синяя стрекозка, севшая на лист озёрной осоки, серебряные и золотые пылинки, летящие над бабушкиной седой головой, и бронзовый морж на отцовском столе с жёлтыми, стёртыми до блеска усами, которых касался дед, лежащий в сталинградской степи, и прадед, в землях Войска Донского, и его крохотная детская рука с розовыми ноготками, той формы, что на старой отцовской руке, и всё ненаглядно, драгоценно, плавится, тает, каждый стих оплавлен, застывает в тёплой смоле.

              Кто поднял бурю? Кто за ней грядёт?

              В какие дни? К какому исполину

              Прильнут народы. Кто перегрызёт

              Истории гнилую пуповину?

Саксофон ревел, как труба, от которой падают стены крепостей, рушатся города, горят библиотеки, из рек и озёр смотрят в небо глаза утопленников, качается на фонаре висельник в нарядной рубахе, мерцает в половицах синяя бусинка, сломан цветок «золотого шара», яблоня сыплет на спину зрелые яблоки, пахнет калёным железом, мясным прилавком, карамельным запахом мёртвых танкистов. Ядринцев увидел будущее с достоверностью боли в стёртых железом запястьях. Музыка синусоидами звука, стихи пульсации рифмы породили вибрацию, сотрясли пространство и время. Пространство и время размялись, и Ядринцев вошёл в своё будущее. Там мчался на закате безумный табун, мигала лампа над картой военного штаба, лежали в ночи мертвецы, и в раскрытых глазах убитого отражалась звезда. Он побывал в своём будущем и вышел, и оно сомкнулось.

              Ударил час, и мир сорвал личину,

              И чаянье пророка воплотилось.

              Пришла вода. Всплывает из пучины

              Чудовищный России наутилус.

Музыка сливалась с поэзией, и возникал сплав. Псалом русской истории с её ослепительной лазурью и кромешной бездной.

Ядринцев был человеком истории. Принимал её рай и ад. Готовил себя к испытаниям, которые стерегут его в будущем, наградят или покарают. Музыка, сочетаясь с поэзией, обладала магической силой, открывала будущее. Ещё бы секунды очнуться, прервать колдовскую музыку, схватить Ирину за руку и бежать прочь из этого подземелья с роялем, где нет ни одной здоровой струны, с виолончелью, на которой играл полоумный маэстро. Ядринцев отрекался от будущего, отрекался от русской истории. Но она со всей неизбежностью обняла его и умчала в будущее, где сломанный цветок золотого шара, синяя бусинка в половицах, падают на спину спелые яблоки.

                          Страдая от жестоких ран,

                          Неистово, с размаху

                          Идёт Россия на таран,

                          Рвёт на груди рубаху.

Труба возопила и с последним воплем умолкла. Лоскутов опустошённо опустил саксофон. Из серебряной горловины истекали остатки звука. Он был потрясён. Как ныряльщик, всплыл из глубин, страдая от перепада давления, у него из носа сочилась струйка крови. Ядринцев прислонился к стене рядом с виолончелью. Он и она были без струн.

Ирина, зайдя в студию, испугалась неряшливо и сумбурно убранного подвала. Она присела на круглое креслице у рояля с открытой крышкой, под сень её черного поднятого крыла. Слушала музыку, которая ей казалась чужой, ревущей. Музыкант с трудом проталкивал её сквозь узкую горловину трубы и сам изнывал, раздувал вену на шее, пучил глаза. Ядринцев, читая стихи, сбивался, не поспевал за музыкой. Она тяготилось, пришла сюда поневоле. Но вдруг на нежданном слёзном переливе в ней дрогнули потаённые жилки. Уловили этот горький родной перелив, и ей захотелось влиться в него, стать им, не отпускать от себя. Она качнулась на креслице, перелив исчез, и проснувшиеся жилки уснули. Она осталась у рояля, на котором стояла винная бутылка и три бокала. Ещё раз проснулись жилки, превратились в струны, она порывалась соскочить с креслица, пролететь босиком по деревянному полу, поймать музыкальную волну и скользить на ней, взмывая и падая, не отпуская чудесную волну. Она сбросила туфли, готовясь лететь по волшебной волне. Но её руки и ноги испугались прыжка, и она, встрепенувшись, замерла, слыша, как удаляется волна. Ей было горько. В ней умерла танцовщица…

Биения жилок – остались после гибели танцовщицы. Но вдруг прихлынула слёзная сладость, родное, измученное, чудное. Она тихо ахнула, вскочила, пробежала мелкими шагами, разгоняясь, ускоряясь, набирая ветра, полёта, свободы. Отталкивалась от пола, чтобы взлететь. По ней хлестнуло, шумно ударило, из кустов, всем зарядом, пробивая дробью изумрудное оперенье. Так утка, сложив крылья, падает, и в грохоте умолкающего выстрела не слышен тихий стук о землю убитого тела. Ирина, добежав до середины студии, вскинула руки, поднялась на носки и опустилась на пол. Сидела, охватив колени и рыдая. Лоскутов и Ядринцев её утешали, Ядринцев целовал её плачущие глаза.

Глава двадцать седьмая

«Женщина с флагом», – с этим названием снимок Илоны Меркель, обмотанной украинским флагом, на главном канале российского телевидения, облетел мир, побывал во множестве социальных сетей. Был высоко оценён Артуром Витальевичем Наседкиным, который по «каналу связи», через маркетолога Анну Павловну, поблагодарил Ушаца.

– Как вам это удалось, Леонид Семёнович? – сострадала Илоне Меркель Анна Павловна. – Ведь она рисковала жизнью.

– Она патриот Украины, – Ушац видел, как шевелится грудь Анны Павловны, словно она под блузкой прячет двух щенков.

– Вы её обольстили, Леонид Семёнович.

– Разведчик владеет искусством обольщения.

– Не могли бы мы видеться чаще?

– Мы нелегалы. Будем пользоваться шифром.

– «Бог с ястребиным клювом» значит: «Иду к вам в гости!»

– А «бог с пёсьей головой» значит: «Явка провалена».

Так, объясняясь иероглифами, Ушац уклонился от свидания с Анной Павловной. Ему было не до ласк. Наслаждение, сладкое, как отрава, питало его. Он был канатоходец, идущий меж двух небоскрёбов, «агент двух разведок», воюющих между собой, и для каждой он был герой и предатель. Жить героем и предателем было сладко. Раздвоение личности создавало духовное напряжение, питавшее искусство. Он видел мир глазами стрекозы, в которых рождалось множество миров. И в каждом находился свой Ушац, отличный от всех прочих, полная их противоположность. Противоположностью Ушацу-мужчине была Ушац-женщина. На диалектическом единстве и борьбе зиждилась «эстетика магического конструктивизма».

Ушац закрыл глаза, провёл ладонью по груди, животу, лобку и понял, что он женщина. Он вошёл в ванную, разделся и встал перед зеркалом, желая убедиться в этом. Из зеркала, из