Милый танк - Александр Андреевич Проханов

В этот день её передачи не было. На вопрос, зачем пришла, отвечала: чтобы повидаться с Каблуковым, ведущим новостных программ. Новостные программы велись в прямом эфире, из особой студии, под охраной, недоступные другим сотрудникам. Илона Меркель, кутаясь в балахон, похожая на огромный темный куль, осторожно прокралась на этаж, где находилась студия новостей. У дверей восседал охранник в форме, с рацией у плеча. Рация убаюкивала, мурлыкала. Охранник дремал и оживлялся, когда в студию проходил телеведущий Каблуков, стремительный, нервный, переполненный новостями, многие из которых приходили молнией. Илона зорко и хищно дождалась, когда Каблуков, окружённый высоковольтным электричеством, проследует в студию. Сквозь приоткрытую дверь послышалась музыкальная заставка, знакомая всем пенсионерам страны, стекавшимся к своим телевизорам. Охранник что-то несвязно буркнул в рацию и был готов задремать. Илона утратила свою полноту, зыбкость очертаний. Её спина выгнулась, глаза округлились, в них вспыхнуло злое золото. Она обрела кошачью гибкость и лёгкость. Она метнулась мимо охранника в студию. В черноте кулис извивались на полу кабели, мешались треноги, штативы. Ярко, аметистовым светом, сияла студия. Каблуков со стальным лицом биоробота возглашал:

– По сообщению Министерства обороны российские войска в районе населённого пункта…

Илона Меркель слышала название населённого пункта, чувствуя, как стала невесомой, бестелесной, превратилась в электромагнитную волну, в пучок лучей, ринулась на аметистовый свет, расстёгивая на бегу балахон, выхватывая из-под него жёлто-голубой украинский флаг с трезубцем. Она налетела на Каблукова, сшибла, занавесилась флагом, перед стеклянными окулярами камер и истошным, предсмертным, предрасстрельным воплем прокричала:

– Слава Украине! Слава Украине!

К ней подбегали, отталкивали, охранник рвал рукав её платья. Каблуков с ужасным лицом, будто на него сел паук, метался по студии.

Ночью Ушац отвёз Илону Меркель в аэропорт, посадил на рейс «Москва – Тель-Авив». Илона плакала, смеялась, снова плакала, целовала Ушаца:

– Лёньчик! Вау! Мы сделали это!

Успокоилась в самолёте, когда ей красивый стюард предложил шампанское.

– У вас нет морковного сока? Я худею! – и она посмотрела на стюарда голубыми незабудками глаз.

Глава двадцать шестая

Ядринцев простился с Ириной, отпустил её в спальню, посидел за компьютером, перечитал занесённые бурей стихи. Постелил себе на диване, собирался лечь. Позвонил Лоскутов.

– Ваня, это я! Слышишь меня? Да это я, Лоскутов!

Он был возбуждён, задыхался, слова набегали одно на другое. Ядринцев решил, что Лоскутов пьян. Иногда, осушив бутылку, угнетённый неудачами, он звонил по ночам Ядринцеву, и тот выслушивал его тоскливые исповеди.

– Ваня, слушай! Слушай музыку! – Лоскутов приблизил телефон к проигрывателю. Раздалась сумбурная, хриплая, возникавшая и пропадавшая музыка. Запись была скверной. Саксофон потерял свой бархат, шёлк, сладостный рокот, печальную певучесть.

– Ничего не слышу. Как вода из крана.

– А сейчас? Буду играть в телефон.

Лоскутов выключил проигрыватель. Саксофон зазвучал чище, сладкозвучней, и всё-таки хрипел, терял рыдающие гармоники.

– Никуда не годится, Антоша.

– Да бог с ней! Приедешь ко мне, послушаешь! Это настоящая музыка!

– Вся твоя музыка настоящая. Ты замечательный композитор, Антоша, – Ядринцев хотел завершить разговор и отпустить Лоскутова допивать бутылку.

– Нет, Ваня, это настоящая музыка! «Музыка русских сфер»! Я пишу настоящую музыку!

– Хорошо, я верю.

– Я её слышал раньше. Она звучала во сне. Проснусь, и пропала. Теперь пишу её днём и ночью. Ваня, это случилось!

– Что случилось?

– Ты видел, как ходило его лицо? Дрожали желваки, взлетали и падали брови! Глаза сверкали то ужасом, то восторгом! Он слышал великую музыку!

– Кто?

– Он объявил о начале похода. Ты видел ледоход? Видел, как взрываются льды? Какой восхитительный гром, звон, гул! Какая музыка, поднебесная, божественная! Музыка русской весны! Музыка сотворения мира!

Ядринцев слышал музыку ледохода, когда ночью проснулся от дрожания земли. Ночной Енисей ревел, грохотал, полыхал зарницами, и утром слепящие льды, окутанные паром, скрежетали, скрипели. Громадная сила месила их, выворачивала, ставила дыбом, и селезни метались, сверкая лазурью и изумрудом. Недавно Ядринцев рассказывал о енисейском ледоходе Ирине и теперь с нежностью подумал о ней.

– Он слышал музыку, Ваня!

– Ты о Президенте? – Ядринцев угадал природу ночного звонка. – Напротив, Президент был сух, сдержан, очень. Лицо недвижное, словно из мрамора.

– Он слышал музыку! Мусоргский! Чайковский! Стравинский! Он слышал «музыку русских сфер».

– Ты тоже её услышал?

– Он ещё не успел замолчать, а она хлынула! Я был глух, и вдруг он вернул мне слух. И она зазвучала! Ваня, она зазвучала! Это был великий оркестр. Скрипки, валторны, арфы, виолончели, рояли, барабаны, облака, тучи, молнии, водопады, звёзды, галактики! Это «музыка русских сфер». Я пишу её днём и ночью!

Лоскутов, обычно ворчливый, с тусклым брюзжащим голосом, теперь гудел, рокотал, говорил нараспев, подпевал тому оркестру, чьи валторны и скрипки он слышал.

– О чём твоя музыка?

– О народе, великом, бессмертном, непокорённом, который поднялся на бой, всей бесчисленной ратью. Той, что живёт на земле, и той, что почила, и той, что ещё не родилась. Священный бой, священный народ! – Лоскутов задыхался. Ему открылись видения, и он торопился о них поведать, пока они не исчезли.

– Ты чувствуешь начало священной войны?

– Ваня, есть великая икона «Церковь воинствующая»! Её писал великий иконописец, богооткровенный. Великие зодчие строили храм Василия Блаженного, подобие рая. Великий иконописец писал икону. Образ священного народа, идущего в рай. Воинство, неоглядное, пешее, конное, князья, полководцы, ратники, святые, праведники, юродивые, витязи, ясновидцы, в латах, кафтанах, ризах, сермягах, власяницах, в шлемах, колпаках, клобуках, с копьями, мечами, дубинами, вербными тростинками. Идут, ведомые ангелами. Горит повергнутый, испепелённый Содом. Сияет чудный град, райский сад. Войско, одолев ад, движется в рай. Россия, одолев ад, движется в рай. Эта икона о сегодняшней войне. Мы одолеем ад, достигнем долгожданного русского рая!

Ядринцев поражался. Он был знаком с Лоскутовым, был в приятелях, бывал на концертах, любил его саксофон, любовался, как он нежит серебряную, изогнувшую хвост русалку, и та воздыхает, рыдает, откликается на его поцелуи.

Он не был близок Лоскутову духовно. Ему казалось, у них разная культура, разная красота, разные ценности. Но теперь Лоскутов был одной с ним красоты, одной культуры, одной русской истории, в которой сияет образ Русского рая, волшебного дива в московской метели, чьё отражение он целовал в любимых глазах.

– Какая музыка о священной войне?

– В моей музыке горящие города, падающие колокольни, погорельцы и беженцы, надгробные рыдания. В ней танковый удар, рёв батарей, неудержимый атакующий вал. Русский флаг над Киевом, русское омовение в Днепре, великое братание, омытое слезами и кровью. Чашу с вином передают друг другу русские солдаты, сидя в тени райской яблони, на которой зреют плоды бессмертия.

– Но там будет и ад?