Милый танк - Александр Андреевич Проханов

Танцуя, она выйдет навстречу полкам, и война отхлынет.

Ирина прошла босиком по паркету, щупая пальцами пол, проверяя его упругость и плотность. Поднялась на мыски, слыша, как натянулись в ней струны, и по ним пробежала певучая волна. Воздела руки, ожидая, когда они заструятся, заплещут. Пальцы ног чувствовали земную опору, а темя ловило излучение свыше. Из неба к земле сквозь её тело проходила сверкающая ось, и она повернулась вокруг оси, ускоряя вращение плеснувшими руками. Взлетела и мгновение висела на серебряных нитях.

Вспорхнула и полетела. Она летала по комнате, и в полёте чертила волнистые синусоиды, тугие спирали, волшебные параболы. Она их сплетала, сотворяла сказочные сферы, пирамиды, цилиндры. Она танцевала, и там, где её стопа касалась земли, вставала хрустальная башня, дивный дворец, небывалый храм. Она строила город, похожий на прозрачный кристалл. На город надвигались полки, мчались стреляющие самолёты, ползли клыкастые танки. Она танцевала перед полками, заслоняя город плеском рук. Развешивала над городом голубые покровы. Самолёты не находили город, разворачивались и улетали на аэродромы. Она не пускала тьму, отворачивала войну. Войска не находили город, удалялись в поля, оставляя в снегах мутную гарь.

Ирина устала, присела, глядя, как тают в воздухе начертанные ей синусоиды, возведённые башни и храмы. И там, где недавно реяли хлопья серого пепла, теперь тихо струилась голубая дымка, покров спасённого города.

Она решила выйти из дома и купить хлеб. Хотелось услышать скрип морозного снега, вдохнуть жгучую морозную свежесть. Она надела шубку, повязала поверх беличьей шапки платок, превратившись в боярышню. Схватила сумку и спустилась на лифте. В ней впервые за горькие дни появилась весёлая бодрость. Она спасла город, спасла проспект, автомобили, бегущую по тротуарам толпу, красивый дворец с колоннами, витрину с хрустальными вазами, летящих в вечернем розовом небе ворон. Нога сквозь тёплый сапожок чувствовала упругость снега, хрустящего, как капустная кочерыжка.

Перед ней возник Ушац. Он казался вороной, отделившейся от стаи и упавшей из розового неба на тротуар проспекта. Чёрный, в распахнутой шубе, с жадными глазами.

– Вот так встреча! Иду по проспекту, забегал по делам, и вижу… Ба, моя танцовщица, моя Иринушка! Здравствуй, краса моя!

– Не подходи, оставь меня! Ты следил за мной? – Ирина искала подворотню, куда бы юркнуть, автобус, в который нырнуть.

– Ну, да, ну соврал, извини. Ну, следил. Боже, как ты похудела, побледнела! Он не кормит тебя? Морит голодом? Ты похожа на боярыню Морозову, её увозят в дровнях, чтобы уморить. В России одни изуверы морят других. Но нет, не об этом! Кончена наша размолвка, я тебя забираю.

– Отойди, забудь меня, – она чувствовала исходящую от него жаркую, жадную силу. Эта сила не раз настигала её во время побегов, ломала, возвращала в неволю.

– Ну, хорошо, виноват, виноват. Не доглядел. Моя вина. Ну, хочешь, ударь меня! Прямо в лицо кулаком, чтобы слёзы, кровь. Я заслужил. Хочешь, ударю себя сам? Убьюсь! Вот сейчас побегу и ударюсь головой об угол. Хочешь? – он оглядывался, искал угол дома, о который ударится.

– Избавь меня, уходи! – она чувствовала, как начинается колдовство, истекают из него дурманы, иссякает её воля, и она, обессиленная, усыплённая, послушно за ним пойдёт.

– Ты сядешь в мою машину, и мы уедем. Прямо сейчас, без вещей, не заходя в этот чёртов дом, – он схватил её запястья, и ей показалось, что на неё надели наручники.

– Да отстанешь, наконец? – она с болью выдрала руки из его металлических пальцев.

– Не нужны никакие вещи! Поедем по магазинам, по самым дорогим бутикам. У меня много денег, очень много. Купим тебе новую шубу, любые платья, туфли, «Гуччи», «Сен-Лоран», «Версаче». Ты не представляешь, сколько у меня денег! У нас денег!

Ирина шла быстрее, снег хрустел, Ушац хохотал своим икающим смехом. В морозном воздухе запахло муравьиным спиртом.

– Ты не представляешь! Новые времена, новая роль. Не могу сказать, только намекну. Одна очень важная птица! Очень важный павлин, очень важный петух! Но ни слова, ни слова. Наш мюзикл получил финансирование, огромное. Он востребован, его ждут. Нет, не только театры, не только сцена. Появился продюсер, великий продюсер. Но стоп, ни слова! Тайна, вселенская тайна! – он бормотал, вскрикивал, поворачивался на пятке, развевал полы чёрной шубы, словно хотел подхватить Ирину чёрными крыльями и унести туда, где в розовом небе летели вороны.

– Оставь меня, Ушац, умоляю. Если в тебе есть хоть капля благородства, капля милосердия, капля доброты, оставь меня. Я к тебе никогда не вернусь!

Ирина увидела, как зажужжали на лице Ушаца чёрные злые шмели. Губы стали сочные, малиновые. Излетавший из них пар покраснел.

– Как это: «Никогда не вернусь»? Я столько в тебя вложил – денег, труда, терпения. Ты золотая. От тебя можно отпиливать золотые кусочки и продавать, как драгметалл. Я сделал тебя танцовщицей. Я подарил тебе мечту о великом танце, о великом балете. Я не дал тебе сгинуть в выгребной яме, именуемой Россией. И теперь, когда все мои труды окупаются, ты уходишь к бездарному подмастерью? Так дела не делаются. В бизнесе так не бывает. Это называется «кинуть». Плати неустойку! Слышишь, плати неустойку!

– Ушац, скажи, сколько я стою? Сколько ты получил от Лазуритова, когда отдал меня на поругание?

– Ложь, не я! Ядринцев, он договорился с Лазуритовым, привел тебя и получил за это один миллион. Мне говорили, ровно один миллион! Он держит тебя, чтобы снова продать!

– Ты отвратителен! Убирайся! – она старалась его оттолкнуть, он хватал её за шубку. На них оглядывались. Проходящий парень хотел за неё заступиться.

– Эй, мужик, оставь женщину!

Они бежали по проспекту. Чёрные полы шубы развевались, как вороньи крылья.

– Я люблю тебя, бесконечно, больно! Я целую твои чудесные груди, твои гибкие ноги, твои крылатые руки. Ты орхидея, божественная! Целую твои лепестки, погружаю уста в твою душистую глубину!

– Прочь, прочь! – она бежала, скользила. Тьма настигала.

– Нам нужно бежать из России! Здесь скоро начнётся ужасное. Гробы, похоронки, вдовьи вопли, демонстрации матерей, аресты, облавы. Тебя арестуют! Не шелка, не пуанты. Серая роба, бирка с цифрой, лагерные бараки. Уводят в казарму и всю ночь насилуют. Будь проклята эта Россия! Уедем со мной. В Италию, в родную Венецию. Скоро весна. Весна в Венеции. Мы вдвоем, далеко от кровищи. Вино, цветы!

– Прочь, ненавижу!

– Ты моя! Я отнял тебя у этого мерзкого сеттера Мирзоева. Как я его резал клыками! Как я грыз ему горло! Он упал, показав мне живот, умолял о милосердии, но я отгрыз его мерзкую липкую плоть! Этот мерзавец Ядринцев, я убью его! Убью тебя! Убью вас обоих!

Ушац