Милый танк - Александр Андреевич Проханов

– Милая, милая, любимая. Я тебя уведу из этого страшного хоровода, – Ядринцев гладил её плечи, скользил губами по её волосам. В ней была рана, оставленная их умерщвлённым сыном.

Ядринцев чувствовал, как нахлынули в дом несчастья и катит тьма.

– Милая, любимая!

Она затихала. Плечи перестали дрожать. Лишь пробегала мелкая дрожь, будто она беззвучно всхлипывала. Он хотел прогнать её кошмар. Увести от него. Обойти стороной. Заслонить её дикие видения прекрасным, благим, источающим светом. Он был сказитель. Был сочинитель сказов. Их жизнь, их любовь, их несчастья и одоления были сказом.

– Нас с тобой познакомил случай. Случайность, которой могло не быть. Но нет, не случайность. Была предрешённость. Неведомый взял нас за руки и подвёл друг к другу. Это был Ангел Херсонеса. Тогда в музее ты танцевала. Твоё голубое платье, плещущий шёлк и внезапная белизна твоего тела. Она поразила меня. Эту молнию метнул мне в глаза Ангел Херсонеса. Меня ослепила вспышка, и мы стали с тобой неразлучны. Мы стояли, пили вино. Незначительные слова, посторонние люди. Ты попросила, чтобы я увёл тебя. Это был каприз, мимолётное увлечение, прихоть. Мы попали в метель, и началось волшебство. Метель кружила, пьянила, среди дворцов, мостов, земных и небесных огней. Эту метель поднимали крылья Ангела Херсонеса. Он привёл нас к собору. Он привёл нас в рай. Мы вкусили райских плодов. Ты хотела уехать в отель. Мы уже простились, чтобы расстаться и больше никогда не встречаться. Но появился этот громила, круглое азиатское блюдо, золотой зуб. И ты осталась со мной. Это Ангел Херсонеса уберёг нас от беды и не дал разлучиться, – Ядринцев держал в ладонях её пальцы.

Пальцы были жаркие, не двигались в его прохладных ладонях. Он хотел разглядеть её лицо. Её ночная рубаха тихо белела. Он вёл свой сказ.

– Наша чудесная ночь. Я так тебя целовал, так обнимал, так обожал. Лежал без сил, ни мыслей, ни чувств. И вдруг надо мной прошумело, пролетело, восхитительное, невесомое. Это Ангел Херсонеса благословил нас. Утром ты хотела уехать в отель, я был готов тебя отпустить, но вдруг озарило: «Не смей отпускать! Это судьба!» Я позвал тебя в Петербург. С тобой случилось озарение. Ты согласилась и села в мою машину. Это судьба.

Её пальцы слегка шевельнулись. Их чудесная ночная дорога, заснеженные леса. Утренний Петербург в звоне и блеске Невского, смуглое золото Казанского собора, снежные колпаки на Кутузове и Барклае де Толли. Душистый номер «Гельвеции», падение в тёплую благоухающую постель.

Ядринцев вливал в неё чудесные воспоминания. Черпал ковшом и вливал. Пальцы её становились прохладнее, жар отступал. Лицо в темноте начинало светиться. Сквозь ночную рубаху слабо светилось её тело. Он прервал свой сказ на том месте, где началось помутнение…

Ледокол с колючими огнями. Уродливый ненавистник в красном пиратском камзоле. Нелепые бороды и усы карнавала. И тот её мучительный жест, которым она извлекала золотую серьгу с крохотным изумрудом. Её гневный крик. Весь случившийся с ней ужас. По его вине. Заманил в жестокий город, бросил на поругание.

Он прервал сказ. Перелетел чёрную ямину.

– Я хотел уехать из Петербурга. Уже собрал вещи, спускался к машине. И вдруг боль, острый укол. Я испытал такую боль, словно оторвался тромб и вонзился в сердце. Я почувствовал, что с тобой несчастье. Это Ангел Херсонеса ударил в сердце и приказал: «Иди!» Я нашёл тебя в Эрмитаже: вбежал и увидел хоровод с окровавленными тушами. И ты в старом креслице, сжалась, несчастная, беззащитная, продрогшая. И во мне такая любовь к тебе, такая жалость, такая нежность. Я люблю тебя бесконечно, слёзно, неотступно. Никогда с тобой не расстанусь. Сберегу тебя от всех напастей. Когда ты лежала в ванной со следами истязаний, я молился, чтобы Господь излечил твои раны, телесные и духовные. Ангел Херсонеса стоял рядом и смотрел, как из крана у твоего виска капает блестящая капля. Это была целительная капельница, которую Он повесил над тобой, – Ядринцев целовал её пальцы, – Мы с тобой никогда не расстанемся. Хочу, чтобы ты стала моей женой.

– Боже мой, – тихо сказала она, отняла пальцы. Встала с дивана и пошла в спальню. Ядринцев видел, как белеет в темноте её ночная рубаха…

Ядринцев спал, и его сны были невнятны, подобны дыму, в котором клубились неопознанные лица, невиданные города, неизведанные чувства. Жизнь, которую он проживал в снах, была подлинной, но не сохранялась в памяти. Из мутных, как дым в сигарной комнате, снов всплыл яркий, цветной, пугавший своей достоверностью.

Снилась мама. Она не умерла, а счастливо продолжает жить, её смерть оказалась обманом. И в нём чудесное озарение. Мама жива, он чувствует её живое тепло, её присутствие в доме. Сейчас он увидит её, скажет, как любит её. Они снова вместе, в их доме на Сретенке, где каждая вещь драгоценна, окружена чуть видным сиянием. Он ищет маму. Она в отцовском кабинете. Он входит в кабинет, ожидая увидеть маму. Отцовский стол с бронзовым подсвечником, шкатулка из лазурита, вырезанные из кости шахматные фигурки, уцелевшие с дедовских времён. Сейчас он увидит маму, она рядом. Он чувствует аромат её платья, её горячие руки обнимут его. Но мамы нет в кабинете. Она перешла в гостиную. Он увидит её среди ампирных кресел, дивана с бронзовыми грифонами. Она раскроет объятья и примет его, и он уткнётся лицом ей в плечо, и солнце высветит узор на текинском ковре. Но мама ушла из гостиной и теперь она в спальной. Там широкая кровать с гнутыми деревянными спинками и картина, где множество пингвинов, толстеньких, любопытных. Мама здесь, в спальной, скидывает с кровати полосатое шёлковое покрывало, и он чувствует лицом дуновение душистого летящего шёлка. Но мамы нет, она перешла на кухню. Там буфет с голубыми чашками из бабушкиного свадебного сервиза, плетёная корзиночка для вилок, ножей и ложек. Среди них есть несколько серебряных, с фамильными монограммами. Но мамы здесь нет. Лежит на столе кухонное полотенце с красными петухами, а мама ушла в соседнюю, несуществующую комнату с несуществующим балконом. Мама стоит на балконе, прижавшись спиной к поручням и смотрит, как он подходит. В её лице мука, она умоляюще смотрит на сына. Он бежит к ней: «Мама! Мама!» Тянет руки, но она откидывается, перегибается спиной через поручни и летит с балкона. Он видит, как она падает вниз, раскрыв руки, смотрит на него, улетая, уменьшаясь, и такой ужас, такая тоска, такая беспощадная правда о её смерти, и он, провожая её, кричит: «Мама! Мама!»

Ядринцев страшно кричал во