Милый танк - Александр Андреевич Проханов

– Откуда ты взялась? – он старался объяснить её появление, – Ах, да! – простонал он. Анна Павловна смотрела на него из темноты жёлтыми совиными глазами и улыбалась.

Ушацу не хотелось с ней разговаривать. Он взял телевизионный пульт, нажал кнопку и ждал, когда загорится экран. Появился российский триколор, золотой орёл президентского штандарта. Президент, с белым, как гипс, лицом и чёрными трепещущими глазами, говорил:

– Мною принято решение о проведении специальной военной операции. Она проводится в интересах…

Ушац видел говорящие губы Президента, но слова сливались в гул, губы были расплющены, словно прижимались к стеклу экрана, лицо выпадало из фокуса. Такое бывает, когда случается землетрясение и предметы сходят с орбит. Ушац испытал толчок такой силы, что его жизнь прянула в обратном направлении, пронеслась по всей родословной к началу, которым была первичная, ожившая молекула. Из молекулы жизнь ринулась обратно к Ушацу, проделав весь путь от появления ангелов в доме Авраама до общества «Мемориал». Ушац выключил телевизор, и сразу зазвонил телефон, словно был соединен с телевизором.

– Леонид Семёнович? – спросил президентский голос, подтверждая связь телефона с телевизором. Ушац решил, что всё ещё пребывает в иллюзии. – С вами говорит Артур Витальевич Наседкин.

– Боже мой, Артур Витальевич! – разволновался Ушац. – В чьих интересах вы проводите специальную военную операцию? Вы не сказали, в чьих интересах.

– Леонид Семёнович, мне трудно сейчас говорить. Но с вами свяжется мой представитель и передаст мои соображения о вашей роли при сложившихся обстоятельствах. Вы готовы переговорить с моим представителем?

– Да, но где он?

– Оглянитесь. Он рядом с вами.

Голос умолк. Ушац оглянулся. На кровати, голая по пояс, сидела Анна Павловна. Её большие груди белели в сумерках, как адыгейские сыры.

Глава двадцать третья

Ирина слышала Президента, известившего о начале войны. Ей показалось, что в дом просунулась труба и вдула огонь. Дом загорелся, и надо бежать за водой, заливать горящие шторы, паркет, книжный шкаф, охваченного огнём Ядринцева и свою ночную рубашку, что горела, жгла спину и грудь.

Ирина знала: она привела в дом огонь, привела войну. Она приводит за собой несчастья. В её судьбе неизвестно когда случился малый разрыв, судьба разомкнулась и впустила в себя несчастье. И теперь оно не оставляет её. Тянется плотоядными губами насильников, касается ловкими, в резиновых перчатках, руками Тимура Муратовича, жжёт просунутой в дом трубой. Она принесла войну, и теперь будут гореть города, жутко реветь убивающие машины, множиться калеки и погорельцы. И надо прервать свою жизнь, через которую в мир льётся несчастье.

Невская прорубь с золотой секирой её не взяла. Но возьмёт под свои колёса летящая электричка, примет гулкая глубина лестничного проёма. Ирина мучилась, слушая телефонные разговоры Ядринцева. «Нам нужно новое русское искусство! Искусство „поля боя”!» «Эту либеральную слякоть просушить огнемётом!» «Ты пиши свои поэмы на броне крупнокалиберным пулемётом!» Ирина не понимала суть разговоров, чувствовала огромную забушевавшую бурю.

К вечеру отгрохотали звонки, Ядринцев сидел у компьютера. На экране под его пальцами возникали разноцветные линии, волнистые синусоиды, тугие спирали, изысканные параболы. Ядринцев их искусно сплетал, превращал в круги, эллипсы, треугольники. Из них рождались сферы, кубы, пирамиды. Ядринцев строил неведомый город, похожий на кристалл, с хрустальными башнями, дворцами и храмами. Ирина видела, как он улыбается, увлечённый строительством космического города. Он жил там – среди небесных светил. Ирина хотела оказаться в сказочном городе, но вход был заказан. Хрустальный город её не пускал, страшился тьмы. Она приведёт тьму, и всё исчезнет.

– Он говорил так спокойно, буднично. Но ведь это война! Кровь, бабий вой, обрубки рук и ног. Зачем нам это? – Ирина хотела укрыться от беспощадных слов Президента, истолковать их иначе, найти им вразумительное толкование, на которое способен Ядринцев с его светлым творчеством. Он сотворял хрустальный город. Она хотела закрыться в городе, который он строил для них обоих.

– Да не война, не война! Ну, конечно, стрельба, и потери, и дыры в стенах. Но это скоро закончится. Они не будут стрелять. Они наши братья. Киев, Харьков, Чернигов. Ну, повздорили, пошумели. Содвинем столы. Они нам свои казачьи, мы им наши величальные. Приложимся к одной иконе и заживём, как братья.

Ирина видела, что Ядринцев хочет её утешить, увести от дурных предчувствий, грозивших помрачением. Он обращается с ней, как с больной. Его слова падали, как капли успокоительного в стеклянную рюмочку.

– Зачем же тогда война, если братья? Можно по-братски, по-божески. Зачем убивать?

– Были злодеи, страшные. Они разрубили народ топорами, по костям, по хрящам. Мы у своих злодеев выбили из рук топоры. Теперь выбьем у тех. Это не война, понимаешь? Выбиваем из рук топоры.

Ирине казалось, Ядринцев скрывал от неё ужасную правду. Подбирал слова, умягчал голос, смотрел ободряющим взглядом. Но правда угадывалась в подборе слов – «топоры», «хрящи», «кости». Чудился эшафот.

– Будут разрушенья, бомбы, пожары, – она тосковала. Ей были недостаточны его уверения, – Тверская, такая прекрасная, люстры, бриллианты, витрины. Но всё погаснет, тьма! Чёрная, как туннель, и людей никого, и витрины заколочены, и на окнах перекрестья из газетной бумаги.

– Не будет тьмы, не будет кошмаров! Россия очнулась, сбросила иго. Мы в наступлении! Встали из окопа!

Ирина не понимала, какое иго, какой окоп. Слова таили в себе беду. Его бодрый голос был обманом.

– Я всему виной. Тьма от меня. Где я, там тьма. Война от меня. Меня надо умертвить. В древних племенах убивали тех, кто приносил тьму.

– Ты приносишь свет. Ты мой свет. Нет никакой войны. Мы поедем в Киев и обвенчаемся в Святой Софии. Там золотая Богоматерь. Она растворила объятья. Она нас обнимет и прижмёт к сердцу.

Он поцеловал её в плечо и вернулся к столу. Заструились на экране цветные линии, появлялись дворцы и башни. Он строил сказочный город.

Но… не достроил, закрыл компьютер и ушёл читать лекцию о красоте авиационного крыла, о совершенстве ракетного двигателя, прекрасного, как античная скульптура. Ирина осталась одна в доме, где витали лёгкие хлопья пепла, умолкшие слова Президента. Она не могла побудить Президента взять слова обратно, не могла заслонить собой изрыгающую пламя трубу, не могла остановить полки, укротить ярость командиров, стереть с белого снега первые красные пятна. Она была немощна, одинока, с изрезанным нутром. Её причитаний никто не услышит, на её мольбы никто не откликнется. Единственное, что ей было по силам и в чём ей не было равных –