Милый танк - Александр Андреевич Проханов

– Что случилось? Что тебе приснилось?

Он молчал, оглушённый, среди клочьев улетевшего сна.

– Пожалуйста, включи телевизор.

Она босиком прошла к тумбочке с телевизором, подняла пульт. Заслоняла экран ночной рубахой. Экран засветился. Она отошла. На экране появился триколор, золотой двуглавый орел. Президент в чёрном пиджаке, чёрном галстуке, с белым, как у античной статуи, лицом, с острыми точными глазами, говорил:

– Мною принято решение о проведении специальной военной операции. Она проводится в интересах…

Президент продолжал говорить. Звука не было. Мраморное античное лицо. Беспощадный, с оружейной точностью взгляд. Ядринцев видел, как в сумраке наполнявшие комнату предметы начинают взбухать, увеличиваются, словно созревающие, напоенные влагой зёрна. Предметы медленно прорастали, лопались. Из каждого проклёвывался острый красный клювик. Окружавший Ядринцева мир набухал, лопался. Из него, шевелясь, появлялся жирный красный побег. Рос, ветвился, накрывал мир сочной красной листвой. Президент продолжал говорить. Его слова рождали поток. Ядринцев был оглушён потоком. Его, как соринку, нёс поток. Это было смертельно опасно, страшно, но в смертельной опасности было упоительное освобождение, долгожданное стремление. Казалось, на него смотрит огромное грозное око. Он замечен, призван. Его ждут. Случилось громадное, непомерное. Время, обыденное, состоящее из обыденных минут и часов, превратилось в иное время. Расширилось, стало необъятным, захватило в себя другие времена, те, что зовутся историей.

Беломраморное лицо Президента, его воронёный, острый, по линии прицела, взгляд, громадное древо, заслонившее мир мокрой красной листвой, и паника, ужас, и счастье, освобождение в ревущем потоке. Всё это было историей. История ревела в его комнатах. Его жизнь, искавшая себе место, нашла это место. Место в истории. Он был в истории, был человеком истории.

Ядринцев испытывал счастье и ужас. Не знал, что его посетило, – помрачение или прозрение. Скупые, лишенные эмоции, слова Президента рождали «земель и вод трясенье».

Окно, недавно мутное, теперь ослепительно сверкало. В него било солнце. Ядринцеву казалось, мир пересёк черту, за которой начинался иной мир, творилось иное бытие. В обновлённом мире иными были предметы в комнате, иным гудел за окном город. Иными стали Байкал и Волга, Эйфелева башня и Вестминстерское аббатство.

Перемены были столь грандиозны, что сдвигались хребты, менялись русла рек. Распадались границы, воскресали усопшие народы, просыпались исчезнувшие языки. Казалось, слова Президента извещали о малом, почти незаметном, но оно непомерно увеличивалось, плодило потрясения. Их начало было обозримо, а продолжение терялось в дымах и пожарах. Ядринцев угадывал грозное, рождавшееся поминутно. Комната лишалась стен, потолка и была открыта ревущему в мире потку.

– Что случилось? – Ирина испуганно смотрела на Ядринцева. Тот шлепал босыми ногами по полу, размахивал руками, бегал к окну и обратно, – Это война?

– Это русская контратака!

Во второй половине дня начались звонки. Звонили приятели, знакомцы, сотрудники учреждений, с кем соприкасался Ядринцев. Звонили почти посторонние. Казалось, произошло воскрешение старых знакомств и связей. Иных так долго не было слышно, что казалось: люди поднялись из могил и расспрашивали, что произошло на земле, пока они спали.

Позвонил отец. Голос звенел. Он торопился донести сыну весть и боялся её расплескать.

– Ты слышал, слышал? Заметил, какое белое было лицо! Как ходили скулы! Началось, слава богу! «Мы долго молча отступали, досадно было, боя ждали». Это твоя война, Ваня. Будете отвоёвывать то, что мы отдали без боя. Пойду в военкомат. Ещё не разучился собирать автомат!

Звонил джазмен Антон Лоскутов. Его шамкающий голос пропойцы был свеж, певуч. В нём рокотали басы саксофона.

– Ядринцев, ты слышишь музыку? Слышишь «музыку русских сфер»? Настала пора большой русской музыки! «А вы ноктюрн сыграть смогли бы на флейте минометных труб»?

Звонил директор Балтийского завода Волобуев.

– Дождались, Иван Степанович. Каюсь, я вам не верил. Не думал, что мы потянем. Да, тяжек воз Президента. Надо его подпереть. Русский ледокол пошёл ломать лёд. Бог даст, дойдём до полюса!

Звонил Костромин, директор танкового завода в Нижнем Тагиле, тот, что приглашал дизайнера Ядринцева участвовать в конструировании танка.

– Ждём вас на Урале, Иван Степанович. Похоже, наш танк получит «зелёную улицу». Улица называется Крещатик!

Звонки накатывались и смолкали, и снова накатывались. Их пульсация подчинялась закону, по которому молва распространяется среди людей. «Так в конце февраля приходит весна», – думал Ядринцев, глядя на мерцающий экран телефона. К нему прорывался очередной воспалённый звонок.

Глава двадцать вторая

Ушац после драки с Ядринцевым, недостойной, пошлой, подобной драке пьянчуг в подворотне, старался вернуть себе поколебленное достоинство. Он был аристократ, эстет, его магические сеансы убивали без грубой физической силы. Они воздействовали на потаённые центры, соединявшие человека с родом людским. Ушац отлучал человека от рода людского, а если потребуется, то и от бытия. Вернув себе поколебленный аристократизм, он отправился на вечеринку к «меховому магнату» Мирзоеву. Тот поручил превратить вечеринку в забавный праздник, и Ушац, исполняя прихоть магната, придумал превратить вечеринку в «праздник зверей».

В приютах были куплены собаки. Из их шкур сшили костюмы, у которых сохранили лапы с когтями, уши, загривки и хвосты. Участник вечеринки влезал в шкуру, молния застегивалась, и он превращался в собаку. Обретал собачьи инстинкты, на время порывал с человечеством, погружался в животный мир.

Вечеринка проходила в закрытом гольф-клубе, в крытом зале, уставленном кадками с деревьями и кустами. Так выглядела «собачья площадка» для выгула. К залу подкатывали дорогие машины, из них поднимались работники меховой корпорации – директора, специалисты по маркетингу, агенты продаж, банкиры, финансисты. Мужчины и женщины, в чудесных костюмах, изысканных туалетах, благоухали дорогими духами и одеколонами, входили с мороза, сбрасывали пальто и шубы, снимали рубахи и платья. Голые, топтались на мягких ковриках. Служители подносили собачьи костюмы. Гости ныряли в шкуры, молнии пробегали от паха до подбородка. Гость падал на четвереньки, поскуливая, махая хвостом, мчался вприпрыжку на «собачью площадку», присоединялся к другим.

Ушац принимал гостей, подавал шкуры, застёгивал молнии. Это был колдовской обряд сказочного превращения человека в животное. Каждый, перед тем как влезть в шкуру, произносил заклинание, дёргал плечом, делал кувырок. Так в волшебных сказках поступают оборотни. Возвращение из мира животных в мир людей требовало заклинаний и ритуальных скачков. Некоторые забывали текст заклинания, так и оставались собаками – домашними, дворовыми, поисковыми. Искали на таможнях героин. Жили на помойках. Заражались бешенством, чумкой или, нанюхавшись героина, становились собаками-наркоманами. Ушац следил, чтобы каждый знал заклинание назубок, избавил его от необходимости приглашать для расколдовывания колдуна более высокого разряда.

– Прошу, Анна Павловна, повторите ещё раз заговор, – Ушац обращался к маркетологу, пятидесятилетней даме, стоявшей на мягком коврике в пленительной