Милый танк - Александр Андреевич Проханов

Ядринцев ужасался содеянному. Ирину, прелестную танцовщицу, изнасиловали в Петербурге. Она хотела кинуться в чёрную невскую прорубь, но Ангел Херсонеса в образе бомжа уберёг её от неотмолимого греха. Она ушла от проруби, но прорубь пошла за ней и пришла в его дом, только что утопив их будущего ребёнка. Не было Ангела Херсонеса, и она совершила неотмолимый грех детоубийства. И теперь эта чёрная прорубь станет зиять в его доме. В ней будет тонуть всё живое, дышащее, драгоценное. Жизнь с Ириной превратится в непрестанный надрыв, в нескончаемые потери и муки. В жизнь на краю чёрной промоины. И надо убрать промоину из дома, удалить Ирину, отказаться от неё, сулящую нескончаемые потрясения.

Эта мысль была омерзительной. Он сам, явивший эту мысль, был омерзителен. Эту мысль занёс в его разум Чужой, обитавший рядом с Ядринцевым, иногда за спиной, иногда над головой, а иногда в самой голове. Чужой был безымянный, незримый, но явный. Он заносил мысли, от которых Ядринцев себя ненавидел. Гнал, вырывал из себя, а они вновь вырастали. Мысли являлись прямиком из ада, который был в его голове, размещался кругами, как древесные кольца. В центре находился он сам, и от него расходились круги. Ядринцев сражался с адом, сражался с самим собой. Он был исчадием ада и витязем, побивающим его. Ад извивался, жалил коня, дышал огнём на доспехи. Ядринцев одолевал ад, изгонял его из себя. Изгонял себя из себя – и за этой схваткой наблюдал Чужой. Когда адская мысль изнемогала, Чужой не давал ей погибнуть, бережно уводил в тайные закоулки разума, где мысль сберегалась до поры, когда Чужой вызывал её снова, и она сжигала рассудок.

В спальне зажёгся огонь. В дверях появилась Ирина. Она была в белой ночной рубашке, и Ядринцев подумал, что так на фресках изображают мучениц.

– Что, милая?

Ирина подошла и села на край дивана. Ночная рубашка коснулась его руки, и он боялся убрать руку, чтобы она не усмотрела в его жесте брезгливость.

– Я хотела сказать, Иван. Я уйду от тебя. Я тебе благодарна. Ты желаешь мне блага, спасаешь. Ты добрый, благородный, светлый. Но я принесла в твою жизнь тьму. И буду приносить. За мной увязалась тьма и идёт по пятам. Не хочу, чтобы она темнила твою жизнь. Я прокажённая, со мной нельзя оставаться.

Ядринцев поразился. Она угадала его адскую мысль. Он так страстно, горько винился, так гнал от себя кромешную мысль, что та стала слышна лежащей в спальне Ирине. Она пришла снять с него бремя кромешной мысли.

– Нет, нет, – он не позволял ей говорить, – Все эти горести временны. Мы вместе их одолеем.

– Они неодолимы. Они со мной навсегда. Я бежала из ужасного особняка, бежала по набережной. Не хотела жить. Там была прорубь в Неве. Вода летела чёрная, блестящая. В воде дрожала золотая игла, как секира. Прорубь звала меня. Она была спасительница, хотела спрятать меня от жуткого особняка, от чудовищных личин, которые надо мной надругались. Я шла к этой проруби, боясь поскользнуться, упасть, не дойти до проруби. Видела кусочки льды на кромке, тёмную сверкающую струю, уходящую под лёд, золотую секиру. Хотела кинуться в эту струю, чтобы меня утянуло под лёд. Но сзади мне крикнули: «Стой!» Там был человек, великан, громадный. Голос, как труба. Он приказал: «Стой!»

– Да, да, я знаю. Это был Ангел Херсонеса. Он не дал тебе умереть. Он хранит тебя. Твоя жизнь под его покровом будет чудесной!

– Это был не ангел. У него не было белых крыльев и голубых одежд. Он был жестокий, страшный. За спиной у него были сложены чёрные крылья. Он запретил мне умирать. Хотел продлить мои муки. Я всю жизнь буду мучиться и мучить других!

– Ты чудесная, – Ядринцев положил руки ей на глаза. – Тот чёрный, что тебе померещился, это Чужой. Мы его одолеем. К тебе вернётся свет.

– Не вернётся. Я не хочу света. Я тебе не сказала. У того, в чёрном, было круглое, как азиатское блюдо, лицо, узкие, полные крови глаза и золотой зуб. Я узнала его. Он появился, когда мы гуляли у храма на Красной площади. Тот громила с ножом. Я побежала от проруби, и этот чёрный, с золотым зубом, бежал следом на кривых ногах и указывал чёрным пальцем путь, – она хотела вскочить, но Ядринцев её удержал. Её мучили видения. Она дрожала, вырывалась из рук. – Я хотела уклониться от его чёрного указующего пальца. Забегала в подворотни, пряталась за памятники. Он гнался по пятам, – она вытянула руку, показывая пальцем в темноту. Он перехватил её руку, прижал к губам. Рука была горячей. У неё был жар. – Заскочила в кафе «Мак». Такая уродливая красная вывеска. Отстал, нет погони. В кафе был сонный буфетчик, сидели странные люди. Один другого называл ребёнком. Я думала, что спряталась от чёрного азиата, уклонилась от чёрного пальца. Попросила у буфетчика чаю. Он подошёл, и я увидела круглое, как азиатское блюдо, лицо, кровавые косые глаза и золотой зуб. Буфетчик был громила, хотел меня убить, – она вскрикнула, и в крике было что-то птичье, тоскливое, исчезающее.

– Я был в кафе «Мак», видел буфетчика. Никакого золотого зуба, ни азиатского блюда. Он узнал твои духи, указал мне путь, где тебя искать.

– Нет, нет, это был громила. Он гнал меня по городу. Я хотела скрыться в Казанском соборе, хотела спрятаться на Московском вокзале, хотела вскочить в поезд и умчаться прочь от того жуткого особняка на набережной. От той проруби, от кафе. Но громила с золотым зубом гнал меня. Он пригнал меня к Эрмитажу, волок по залам. Превращался в золотого павлина, в «Старика» Рембрандта, в «Данаю» Рубенса. Из каждой картины смотрели узкие, полные крови глаза, блестел золотой зуб, круглилось азиатское блюдо… – У неё был жар, она бредила. Лоб горел. Он клал ей на лоб свою прохладную ладонь.

– Ты была потрясена. Тебе мерещилось. Никого не было.

– Он пригнал меня в зал Матисса. Чудовищный хоровод. Красные танцоры, голые, с мёртвыми лицами. Несутся по кругу. Окровавленные зародыши, которым не дано родиться. Их изрезанные тела, невоплощённые души несутся по мёртвой луне. Они звали меня к себе. Я не хотела, упиралась. Чёрный толкнул меня в хоровод. Красные люди разъяли руки, я влетела в их круг. Их липкие, мокрые, отекающие кровью руки захватили меня, и я танцевала танец ободранных туш, убитых зародышей, невоплощённых душ!

Ирина вскрикнула и забилась. Он обнял её, чувствовал, как под тонкой тканью