Милый танк - Александр Андреевич Проханов

– А помнишь, как мы принесли в дом ежа? Он пил молоко, а ты боялся и всё повторял: «Ош, ош!»

Денис посмотрел на Ядринцева, на мать, будто испрашивал у неё разрешение на это детское воспоминание. Нина строго сжала губы, не пускала его вспоминать.

– А помнишь, как мы попали в грозу? Хлынул ливень, мы спасались под берёзой. Грохотало, сыпались молнии. Мы втроём обнимали друг друга, а сверху нас поливало из огромных зелёных кувшинов. Помнишь? – Ядринцев выманивал сына из заточения, куда его поместила мать. – Ливень кончился, вышло солнце. Мы шли, промокшие до нитки. Всё сверкало, и над деревней пылала радуга.

– Помню, радуга! – сын смотрел на Ядринцева изумлённо, будто прозрел.

– А помнишь утром, когда мы спали, к нам под окно от соседей приходил огромный индюк с красными висюльками у носа и дико гоготал?

– Индюк? – Денис, не понимая, посмотрел на мать.

– Теки, – подсказала Нина.

– Да, теки, индюк! – обрадовался Денис. На мгновение они трое вновь оказались вместе. Старая изба со своими венцами, суками, скрипами окружала их древесной благодатью. И, казалось, они неразлучны.

– Нам пора, – сказала Нина, торопясь увлечь сына из опасных, разрушительных воспоминаний.

– Приезжай в Россию. Самая прекрасная страна на земле. Приедешь? – Ядринцев, тоскуя, хотел удержать сына.

– Да, – кивнул Денис.

– Пойдём, пойдём, некогда. – Нина шумно встала из-за стола, взяла сына под локоть. Они уходили из ресторана, Денис от дверей оглянулся на отца.

Ядринцев покидал ресторан. Свидание с бывшей женой и сыном было незавершённым, недосказанным. Оборвалось на важном, истинном, что могло продлиться, превратиться в подлинное. Обняться, не разлучаться. Чувство незавершённости преследовало Ядринцева. Незавершёнными были дружбы, любовные встречи, родственные связи, творческие начинания, карьерные устремления, философские размышления. Жизнь состояла из множества неосуществлённых начинаний, несостоявшихся судеб, не случившихся откровений. Каждое мгновение могло дать побег длиною в жизнь. И эта жизнь не случалась, мгновение умертвлялось, зародыш жизни погибал.

В размышлениях о своей собственной незавершённости Ядринцев подъехал к дому. Нажал кнопку пульта. Полосатая палка шлагбаума послушно взлетела. Он подогнал машину на стоянку, радуясь, что место его не занято соседями, и таджики лопатами расчистили снег до льдистого асфальта.

Он вышел из машины и шагнул к подъезду. Дверца незнакомой «Ауди» чмокнула, из машины поднялся Ушац. Он был без шапки. Из тёплого салона, улыбался обожающей улыбкой, чёрные, как шмели, глаза радостно жужжали.

– Ваня, здравствуй! Наконец-то я тебя уловил! – Ушац тянул к Ядринцеву руку, раскрыв для рукопожатия белую ладонь.

– Ты что, караулил меня? – Ядринцев уклонился от протянутой руки.

– Караулил, именно караулил. Я твой почётный караул! – Ушац смеялся, и Ядринцева раздражали его икающий смех и тирольские фистулы.

– Зачем мне почётный караул? Я ещё не в гробу.

– Нет, я при жизни, при жизни! Как дань восхищения!

– Что ты хочешь?

– Поговорим, как интеллигенты. Как мужчина с мужчиной. Как люди одного цеха. Как друзья, наконец. Мы ведь друзья, Ваня? Ну, повздорили, ну, пошумели. Это бывает с друзьями. А с кем же ещё? Чужие не ссорятся, только друзья. Поссорились, помирились.

– Мы не друзья, Ушац. Не ссорились, не мирились.

– Ваня, ты гениальный дизайнер. Не дизайнер – художник. Твой «Милый танк» – шедевр. Я написал о нём, как о новом явлении в русском современном искусстве. Ко мне обращались очень значительные люди, очень значительные! Они хотят купить твой берестяной танк. Ну, не этот, от него остался один жёлудь. Ты сделаешь новый «Милый танк». Или «Милый бомбовоз». Или «Милую бомбу». Не шучу. Это магия, магия! Ты вырываешь у войны её клык. Ты выдающийся пацифистский художник. Я жду твоих следующих работ. Мы организуем роскошный перфоманс. Я берусь за это, Ваня, – Ушац уже хлопотал, уже устраивал выставку, созывал критиков, и ту измождённую женщину, выгоревшую в своих неутешных печалях, и толстуху, студенистую, как медуза, и бельгийского дипломата, обольщённого Ушацем. Ушац кипел, примерял, считал. Ядринцев чувствовал исходящий от него запах муравьиного спирта.

– Ты неверно трактуешь мои работы. Я не пацифистский художник, – Ядринцев оглядел заснеженный двор, желая найти коричневую мерцающую гору муравейника. Этой горой был Ушац.

– Ну, это не важно, Ваня, я не о том. Дурацкая вечеринка у Лазуритова. Пошлость, пошлость! Железные рыцари у входа, дворецкий с рюмкой. Как можно опуститься до такой пошлости! Ряженые камергеры с блатной распальцовкой. Фальшивые профессора с наколками. Целлулоидные фрейлины по вызову. А что ожидать от питерских? Убийство Распутина выглядело весьма натурально. Убивать – это они умеют. Едва не забили беднягу насмерть. Вспышка коллективного садизма!

– Ты это всё и устроил, Ушац. Твоя гадость. Витте, Юсупов, Столыпин. Ты придумал Кшесинскую, заставил её танцевать.

– Было ужасно, знаю. Лазуритов уехал. Через суд, через суд! Если не поможет, найму человека. Прямо у подъезда, в лоб, вот сюда! – Ушац ткнул пальцем в лоб, откуда начиналась густая заросль чёрных волос. Ядринцев проследил движение пальца, пробившего лобную кость и ушедшего в глубь хлюпающего пулевого отверстия.

– Застрелись, Ушац. Это будет поступок.

– Я понимаю, Ваня, там случилось чудовищное. Я не мог воспрепятствовать. Я рано ушёл. Но и ты, и ты ушёл. Мы оба ушли. Мы оба её оставили. Давай застрелимся вместе!

– Ты сутенёр. Продал этим мразям Ирину. Сколько ты получил?

– Нет, никогда! Только танец! Только игра! Последняя любовь императора. Она согласилась. Было прекрасно. Ты, ты всё испортил! Она снимала серёжку. Подумаешь, велика помощь Украине! Ты на неё накричал. Она тебя прогнала. Ты ушёл. Зачем ты ушёл? Ты её привел и должен был увести. Ты соучастник, соучастник!

– Пошёл вон! – Ядринцев боком, гадливо, чтобы не задеть Ушаца, стал пробираться между машин.

– Ваня, подожди! Ну, прости! Я с миром, с миром! Отпусти её. Отдай мне. Она моя, моя! Нет, не моя. Она принадлежит искусству. Великая танцовщица! Выше Улановой, выше Плисецкой. У неё гениальные руки, гениальные ноги, гениальные плечи, гениальная шея. Она может танцевать невинность, танцевать разврат, танцевать пытку, танцевать ненависть, танцевать святость, танцевать войну, танцевать Конец Света, танцевать жизнь, танцевать смерть. Твою смерть, Ваня, и мою смерть, и смерть царя. Она станцует войну, и танки пойдут через украинскую границу. Она колдунья. Её надо беречь, стеречь. Найдётся злодей, который может ею воспользоваться, сделает из неё оружие, магическое оружие. Я сберегу её для искусства. Мой мюзикл «Исход» получает деньги. Большие деньги, Ваня! Там такие люди, такие возможности, такие состояния! Она будет танцевать на мировой сцене. Танцевать великий балет. Русскую Мечту. Еврейскую Мечту. Мечту мира! Мир нуждается в красоте. Красота спасёт мир. Она станцует красоту. Станцует