Милый танк - Александр Андреевич Проханов

Не в свои сани не садись! Назвался груздем, полезай в кузов! Мал золотник, да дорог! Я, я золотник! Но я и серебряник! И пусть теперь Ядринцев на Лубянке доказывает, что он не маршал Тухачевский!»

Ушац покидал явочную квартиру в Свиблово – вдохновенный. Иллюзии продолжали плодиться. Так затейник выдувает из трубочки мыльные пузыри, перламутровые, прозрачные, трепещут, срываются с трубочки и летят, дивно переливаясь.

«Дивно переливаясь! Дивно переливаясь!» – повторял Ушац, садясь в машину.

Глава семнадцатая

Ирина, после безумного бегства из дома, притихшая, робкая, коротала февральские дни, не покидая квартиры. Ядринцев пропадал на заводе среди неведомых ей машин, читал студентам лекции. Она оставалась одна, продолжала общаться с населявшими дом предметами.

Она погладила выстиранные рубахи и повесила в гардероб. Белые, розовые, тёмные, голубые – они красиво висели среди пиджаков, брюк и галстуков. Рубахи, которых касались её руки, принадлежали теперь к повседневной, общей с Ядринцевым жизни. Иное дело, галстуки. Их давно не извлекали из гардероба. Они принадлежали другому, неведомому ей человеку. Она перебирала их, представляя праздники, спектакли, приёмы, где Ядринцев являлся в галстуках. Воображала женщин, завязывающих у него на груди цветастые шёлковые узлы. Отыскала в гардеробе лоскут мягкой ткани и ходила по комнатам, отирая с предметов пыль.

Предметы чувствовали её заботу, были ей благодарны. Но некоторые продолжали противиться, выпускали шипы, жалили, отвергали. В ванной она отыскала флакончик духов «Кристиан Диор». Флакончик жёг, как злобный уголёк. Духами пользовалась другая женщина. Их сладкий запах был несносен. Ирина пользовалась «Живанши». Она открыла стеклянную пробочку, вылила духи в раковину, закупорила флакончик и кинула в ведро под раковиной. Отворила форточки, напустив в комнаты морозный воздух, изгоняя запах чужих духов.

Ирина стояла босая посреди комнаты, глядя на коллекцию бабочек, гербарий тувинских цветов, картину с Крымским мостом. Воздела руку, превращая взмах в волну от плеча к плеснувшей ладони. Поднялась на мыски, чувствуя упругость пальцев. Плавно присела и легко распрямилась, вспорхнула, очертив босой ногой полукруг. В ней опять была гибкость, свобода. Железная проволока, пронизавшая тело, как жёсткий каркас, превратилась в тугие звенящие струны. Она играла на них, чувствовала музыку рук, шеи, плеч, желание лететь, танцевать. Она чувствовала приближение полёта, была готова вспорхнуть.

Но странная слабость разлилась в ней и остановила полёт. Она ощутила немощь, тайную хворь. Ей показалось, что она истлевает, её наполняет дым. Слабость и хворь прошли, но дым оставался. Тлело внутри, и дым растекался по телу, сочился в руки, в бёдра, наполнял голову. Она смотрелась в зеркало, ожидая обнаружить окружавшую её гарь. Но гарь была внутри. Жуткое и смертельное, что уснуло в глубине живота, проснулось и поедало её. Она обратилась к лунному календарю, по которому исчислялось время её женственности, от полнолуния к полнолунию. Испугалась. Полнолуния не случилось. Ужасное и смертельное взрастало в ней. Она боялась его назвать.

Ядринцева не было дома. Ирина набросила шубку, выбежала на проспект, отыскала среди вывесок и реклам зелёный светящийся крест аптеки. Запах множества снадобий вскружил голову. Она испугалась, что упадёт. Аптекарша в стерильном халате, пахнущая крахмальной скатертью, спросила:

– Что вы хотели?

– Я хотела, хотела…

– Вы очень бледны. Вы беременны?

– Хотела, хотела…

– Возьмите. Там сказано, как этим пользоваться.

Глаза аптекарши были большие, печальные. Она знала всё о луне и о лунных затмениях.

Ирина была беременна. Тьма, которую влили в неё, сгущалась, множилась. В ней поселился моллюск. Липко шевелился, сосал. Она питала его теплом, кормила плотью. Он поглощал её, и она становилась моллюском. Она металась по комнатам, смотрелась в зеркало, пугаясь увидеть его – чёрного, в липкой слизи… Он поползёт, пульсируя, съедая коллекцию бабочек и тувинских цветов, картину с синим морем и белыми полукружьями.

«Боже мой! Я моллюск! Я гадость! Я тьма!»

Вокруг неё толпились страшные личины – приклеенные бороды, накладные усы, красные ленты, золотые звёзды. Теснили её, душили, тянулись к ней один за одним. Каждый вливал в неё тьму, зловонную, жаркую. Она принимала в себя нечистоты, была зловонной ямой, куда сливали нечистоты, которые закипали в ней, взбухали, изливались в мир. Она была их источником. Она заражала мир.

«Господи, я гадость! Я отрава! Я зловонная яма!»

Она была беременна тьмой, что зрела в ней и готовилась вскоре разродиться. Из её лона вывалится, кривляясь, приплясывая, жуткий карнавал. Тучные камергеры, слюнявые профессора, сладострастные генералы, похотливые министры. Все выйдут из неё и разойдутся по миру, сеять тьму.

«Я тьма! Я гадость мира! Я зловонная яма!»

Ирина вспомнила, как однажды у церкви, среди нищих, она видела женщину, грязную, в обносках, с огромным животом и раздвинутыми ногами. У неё было багровое лицо, слюнявый хохочущий рот. Она раздвигала ноги, звала прохожих мужчин: «Эй, мужик, посмотри, что есть!» Старенькая прихожанка в платочке, выходя из церкви, перекрестилась: «Дьявородица!» Теперь Ирина вспомнила эту страшную женщину.

«Я дьявородица!»

Она ждала возвращения Ядринцева и жарила ему картошку. Принюхивалась к картофельным клубням, с которых срезала кожуру. Белый клубень пахнул сырой свежестью. Принюхивалась к сливочному маслу, которое плавилось на сковородке, приближала лицо к душному жару. Картошка шипела на сковородке, Ирина поддевала шипящие ворохи, вдыхала горячий пар. Ждала, что запахи вызовут у неё дурноту, какая случается у беременных женщин. Ей казалось, что дурнота появляется. Она нюхала хлеб, помидоры, соль.

Ядринцев вернулся, внося на меховом воротнике снег. Тот нападал, пока художник шёл от машины к подъезду. Она видела, как радостно засияли глаза Ядринцева. Его губы скользнули по её виску. Вместе с ним в дом хлынули шум города и рокот аудитории. Он боялся, чтобы эти шумы не испугали её.

Он ел картошку – Ирина сидела напротив и смотрела, как он ест, как двигаются его скулы, висит на вилке жареный ломоть картошки, и говорящие губы на мгновение умолкают, хватая жареный ломтик.

– Сегодня со студентами обсуждали тему труда. Я приводил пример памятника Мухиной «Рабочий и Колхозница» как гимн труду. И один студент с простой фамилией Сидоров сказал удивительную вещь, – Ядринцев прервал рассказ, жевал. Она видела, что он ест с удовольствием. – Студент Сидоров сказал, что Рабочий и Колхозница – это Адам и Ева. Господь изгнал их из рая и повелел в трудах добывать хлеб свой, и когда они искупят свою вину, он примет их обратно в рай. Адам и Ева в великих трудах пахали землю, плавили металл, возводили города, рыли каналы, строили дворцы и храмы. И когда искупили свою вину, Господь забрал их обратно. Они показывают Господу орудия своего труда, серп и молот, и возносятся на небо. Удивительная