Милый танк - Александр Андреевич Проханов

воришка. стащил, что плохо лежит». Ушац несколько раз звонил Ядринцеву, но телефон находился вне сети. «Заблокировал, сукин сын!» Подъезжал на машине к дому Ядринцева и следил, не выйдет ли из подъезда Ирина или Ядринцев. Никто не показывался. «Залегли на дно». Ушац негодовал, готовил обоим возмездие.

У себя в квартире Ушац тосковал, находя в гардеробе её платья, в прихожей её шитые бисером чувяки, в ванной синий пластмассовый гребень. Цветущая на подоконнике орхидея была Ириной. Просторное окно, полное зимней белизны, морозная дымная Москва и чудесные сиреневые цветы, нежные лепестки, хрупкий стебель. Как балерина, едва коснувшаяся земли, в шелках, в дуновеньях, принесённая в зимний город из таинственных нездешних стран.

«Любовь моя!» – Ушац с нежностью смотрел на цветок. Ирина не ушла, оставалась в его доме, превратилась в дивный цветок.

Ушац поднёс к орхидее фарфоровую пиалу с водой. Ирина пила из пиалы. Стал лить воду на лепестки, на стебель, на глянцевитые листья. Вода стекала, оставляя на лепестках капли. Он лил воду и вспоминал, как Ирина стояла в душе, подняв локти, закрыв глаза. Мокрые волосы её блестели, по плечам, груди, животу бежали струйки. Он ждал, когда она выйдет из-под шелестящей воды, и он примет её в душистое полотенце. «Любовь моя!» Ушац искал в айфоне музыку, как дельфин, нырял из мелодии в мелодии. Выбрал певучую, что изливается из морской раковины в переливах подводных течений. Поднёс айфон к орхидее. Цветок трепетал, пил лепестками музыку. Ушацу казалось, что Ирина, влажная, в блеске мокрых волос, выскользнула из полотенца и танцует перед ним таинственный танец на восточных коврах. С обожанием, боясь прикоснуться, он смотрит, как струятся её руки, проводит в воздухе гаснущий круг её гибкая нога. «Ненаглядная моя!»

Ушац вдруг представил, как в эту минуту Ирина танцует перед Ядринцевым. Лежит на полу сброшенное с плеч полотенце. В танце голыми руками она откидывает за спину мокрые волосы. Капли летят в лицо Ядринцеву, и тот их ловит губами.

«Сука! Сука драная!»

Хлынула ненависть. Зрачки расплавились. Снег за окном стал красный. Ненависть была, как кровоизлияние в мозг. Он ненавидел голую, бесстыдно танцующую Ирину, ненавидел жадно взирающего Ядринцева, ненавидел красный, как ободранная туша, город, где он испытывает невыносимое страдание. Любимая женщина разглядела в нём жуткий изъян, чёрную червоточину и убежала к другому. Теперь она оповестит мир о страшной тайне, которую она в нём разглядела. Но прежде, чем она разнесёт по миру эту тайну, он её убьёт.

Ушац вырубил музыку, подбежал к окну, растворил раму. Ледяной воздух ворвался в комнату. Ушац схватил горшок с орхидеей, выставил на оконный карниз. Воздух стеклянно струился в окне. Сиреневый цветок слабо вздрагивал, нежные лепестки цепенели. Ушац смотрел, как гибнет на морозе цветок, представлял, как Ирина, влажная после теплого душа, с мокрыми волосами, коченеет на морозе. Её тело окутано паром, волосы стекленеют, босые ноги переступают на обжигающем льду.

«Сука драная! Сдохни!»

Он очнулся. Помрачение схлынуло. Он выхватил цветок из ледяной белизны окна, отнёс в глубь комнаты. «Боже, что со мной! Прости, прости!» Дышал, целовал, хватал лепестки губами. «Милая, милая! Ненаглядная!» Ему казалось, он целует её голые руки, плечи, грудь. Она вздрагивает от его поцелуев.

Ушацу позвонил куратор, полковник Всеволод Петрович Морковин. Пригласил повидаться на служебной квартире в Свиблово. Ушац ожидал приглашения. В Петербурге случилось столько событий, произошло столько встреч, завязалось столько новых знакомств, что свидание с куратором было необходимо. «Двойной агент», – думал Ушац, игриво представляя себя в новом свете.

«В новом свете! В свете новом! В свете, свете! В новом, новом!»

Он воображал шаловливо свою увлекательную и опасную роль.

Его сознание было таково, что толковало жизнь, как театр. Пьеса писалась на ходу, меняла сюжет, теряла актеров, пополнялась новыми. Он умел облекать обыденное в художественную метафору, отчего обыденное становилось упоительной иллюзией. Люди, оказавшиеся внутри метафоры, пьянели, не желали выходить за её пределы и многое на этом теряли – деньги, репутации, иногда жизнь. Более прочих пьянел от метафоры её создатель Ушац. Метафора обесценивала обыденность. Ценной становилась иллюзия. Он создавал иллюзии, был мастером по их наведению. Был зван в круги, чтобы внутри них наводить иллюзии.

До встречи с Всеволодом Петровичем Морковиным оставалось время, и Ушац за рулём катался по Москве, предаваясь собственной иллюзии, которая состояла в том, что Москва кишела разведками. Была клубком спецслужб. Ушац, матёрый разведчик, распутывал этот клубок, иногда разрубал. На своей «вольво» он уходил от «наружки», плутая в Арбатских переулках, ускользая от чёрного «мерседеса», который «передал» его синему «пежо». Мчался по Садовой, убегая от серебристого «форда», которого сменил вишнёвый «ламборджини». Пересекал «осевую», подрезая зелёный «опель», прячась за фиолетовый «фольксваген». Ожидал, что из окна обгонявшей санитарной машины хлестнёт автоматная очередь. Скрывался в засаде, на платной парковке, видя, как срывается с места «порш», уходит по Кутузовскому к Триумфальной арке, не ведая, что «вольво» уже висит у него на хвосте.

Ушац играл, но игра казалась достоверней реальности. Москва была ареной разведок, сотрясалась политическими убийствами, кишела агентами.

Он пойдёт к Морковину, полковнику с простецким лицом, посыпанным порошинками мака. Тот не хватает звёзд с неба, вышел не из касты блестящих разведчиков, а протиснулся вверх из простонародья, без должной культуры, с нехваткой творческих мыслей. Он нуждался в Ушаце, виртуозе, «двойном агенте». Ушац придёт к Морковину и принесёт ему данные о разведцентрах, «сетях», резидентах, свивших в Москве свои гнёзда. Принесёт ему карту Москвы с расположением гнёзд. Морковин покажет карту руководству, и руководство примет Ушаца на службу в госбезопасность. Даст ему высокую должность, и Ушац, пользуясь методом «магического конструктивизма», обезвредит вражеское подполье. Закрытым президентским указом получит «Звезду Героя».

Эти мысли могли показаться безумием, но только за пределом иллюзии. Помещённые в иллюзию, эти мысли становились инструментом карьерного роста, от обычного галериста к высшим чинам госбезопасности.

Ушац чувствовал, что в России назревает непомерное и жуткое, как и всё, что назревает в России. От этого сотрясётся мир, по нему побегут трещины, расплавятся границы, двинутся от своих порогов народы, и мир задымится от множества ядовитых пожаров. Ущац чувствовал приближение жуткого, но не знал, что оно. Не знали разведки стран, приславших в Москву своих резидентов, которые добывали секреты. Собранные по крупицам данные хранились у резидентов, и Ушац выведывал эти данные, вступая в контакт.

Резиденты разведок рядились в московские памятники. Всегда на виду, вне подозрений, они находились в центре общественной жизни, среди людских разнотолков. Каждый московский памятник был хранилищем бесценных данных, которыми резиденты, по старой дружбе, делились с Ушацем. Тот объезжал памятники, добывал информацию, как пчела облетает цветы, собирая нектар.

Пётр