Милый танк - Александр Андреевич Проханов

траве, не хотел идти, и вдруг тот луг! Ослепительный, сверкающий, в росе, в солнце. Тысячи цветов. Бабочки, стрекозы, шмели! Мы ходили по лугу, и ты называл мне цветы. Мышиный горох, заячья лапка, кукушкины слёзы. Какие там были колокольчики, ромашки! Мы собрали букет и принесли маме. Она целовала букет. Он стоял в избе, и в нём чудом оказался зелёный бронзовый жук.

– А ты помнишь, как ходили ночью к стогам, смотрели на звёзды? Стог был высокий, крутой. Ты цеплялся за травины и соскальзывал. Мы с мамой подняли тебя на стог и лежали. Небо огромное, чёрный бархат, и бессчётные звёзды, туманности, Млечный путь. Я учил тебя угадывать звёзды. Большая медведица. Кассиопея. Весы. Ты повторял, водил пальцем по звёздам. Казалось, на нас с небес льётся роса, кто-то посылает нам свои поцелуи.

Ядринцев вспоминал. И процесс этот был сладостным. Вместе с отцом они воспроизводили сцену за сценой, и это делало их неразлучными. Они вспоминали благоговейно. Это был обряд воскрешенья.

Они воскрешали сарай, в котором жили ежи. Отец ловил ежа, обматывал его колючий ком курткой, приносил в избу, и они смотрели, как из колючек выглядывает пугливая пуговка носа, чёрные бусины глаз. Они вспоминали утро, когда вышли на крыльцо, и на тополе сидели совы, семейство серых сов с жёлтыми глазами. И гроза, когда в реку падали синие молнии, попадали в старую церковь, и её купол горел, тлел, дымился, пока не пал на землю. Мужики, что жили по соседству, тощий, вяленный на солнце Чиж, привязывал косы к велосипедной раме. Кулик, громогласный, хмельной, будивший своим рыком деревню. Акимыч, строгий мыслитель, уразумевший многие смыслы. Чебурашка, отсидевший в тюрьме и искавший, где бы чего украсть. И чудесные старухи, русские вдовы, с выплаканными глазами, благородные в своём неутешном горе. «Как чувствуешь себя, Тимофеевна?» – «Должно, с талыми водами сойду».

Они с отцом воскрешали из мёртвых маму, чудесную, обожаемую, живущую после смерти в Царствии небесном, в Небесном царствии их воспоминаний.

– Да, Люся, Люся! Как мне её не хватает! Она тебя вырастила, а я так, почти не замечал, как ты растёшь. Плохой из меня отец, – он горько мотал головой, и Ядринцев остро заметил, как постарел отец, как он гаснет, как надвигается затмение, и он погаснет и скроется из вида, и не с кем будет вспомнить избу, ночные стога, ежей, желтоглазых сов и тот вечер, когда мама, уже больная, стояла на огороде и смотрела на закат, долго, пока заря меркла, и они с отцом тайком наблюдали за ней, и в глазах отца блестели слёзы.

– Нет, пап, ты прекрасный отец. Ты научил меня названиям цветов и именам звёзд. Ты ненароком подкладывал мне книги, и я прочитал Экзюпери и Андрея Платонова. Ты мало бывал дома, уезжал на космодромы, в другие города на заводы и лаборатории. Возвращался коричневый от казахстанского солнца. Мне казалось, от тебя пахнет полынью. Ты мало рассказывал о своей секретной работе, но я знал о ракетных пусках, о твоих друзьях. Они казались мне великанами. Из их ладоней в небо взлетали ракеты, они развешивали среди звёзд спутники. Ты занимался «звёздной навигацией», объяснял мне, как ракета, ориентируясь по звезде, может перелететь океан и достигнуть цели. Должно быть, на стоге, когда мы смотрели на звёзды, ты отыскивал ту звезду. Я видел, как ты погружён в работу, как восхищаешься друзьями, как относишься к маме. Всё это были уроки, которые ты мне давал. Ты был прекрасным отцом, и им остаёшься.

Ядринцев видел, как тронуло отца его признание.

Плечи под ношеной блузой расправились, тёмные морщины, по которым текла его старость, обмелели, глаза из-под хмурых седых бровей ярко блеснули.

– Да, да, было великое время! Мы создавали великую эпоху и работали на великое будущее. Меня окружали творцы, русские гении. Нас было много, тысячи, миллионы. Вся страна состояла из русских гениев. Каждый ракетный пуск приближал будущее. Ещё один лунный спутник, ещё одна межпланетная станция, ещё одно открытие, и будущее распахнётся, из него хлынет свет. Мы были военные инженеры. Наши ракеты несли термоядерные заряды. От наших взрывов могли погибнуть Лондон, Париж, Вашингтон. Но мы верили в свет. Все напасти, вся тьма, все беды прошлого канут, и мы будем жить в стране негасимого света!

Отец был блаженный. Время вытопило из него всю тьму, все плотские устремления, все страстные честолюбивые помыслы. Оставило только свет. Так горы под воздействием солнца, воды и ветра теряют летучие породы, оставляя нерушимые граниты. Эти, подверженные эрозии горы приобретают фантастические формы птиц, зверей, рыб. Отец был горой, из которой ветер истории унёс все сыпучие породы, оставил гранитное изваяние орла с приподнятыми плечами, нахохленной головой и сжатым клювом.

– Мы работали так, будто нами руководил Господь Бог. Мы выполняли Божью работу. Он поручил нам её сделать, и мы её сделали. Я был на Байконуре в тот великий день!

Отец помолодел, обрёл былую стать. К нему вернулась мужественная красота. Пепельное лицо порозовело. Исчезла в бровях седина. Глаза стали свежие, синие. Он смотрел мимо Ядринцева, в кухонное окно, за которым близко, заслоняя небо, теснилась стена соседнего дома. Он видел серебристую казахстанскую степь, голубое необъятное небо, белоснежный столп гигантской ракеты «Энергия», прилепившийся к ней корабль «Буран», словно уснувшая бабочка.

– Это был триумф науки, триумф техники, триумф государства, триумф русского человека, который сберегал государство, верил, что оно станет «страной негасимого света». Иван Калита завещал сыновьям беречь государство, править так, «чтобы свеча не погасла». Ракета «Энергия» была, как свеча, которая не погасла. А «Буран» был, как бражник, который, ты помнишь, трепетал в вечерних травах за избой на нашем огороде. В корабле был телескоп, поймавший лучик звезды, которую мы с тобой углядели, лёжа на стоге. Перед пуском мы все молились. Все были атеисты и все молились. Потому что знали, делаем Божью работу. Вскипела под ракетой земля. Она, матушка, в синем зареве повисла над степью, а потом плавно ушла в небо. Я думаю, ни в одной церкви, ни на одну пасху не молились так, как молились мы на Байконуре. Когда «Буран» вернулся и остывал на краю взлётного поля, и все ринулись к нему, желая коснуться горячего оперения, я бежал вместе со всеми. Вот эта рука, сынок, гладила по спине космическое существо, его горячую чешую.

Отец держал над столом руку с растопыренными пальцами, поворачивал, смотрел на ладонь. Ядринцев старался разглядеть на ней линию жизни. Отец же смотрел с благоговением, словно это была не рука, а мощи чудотворца, касавшегося великой