Милый танк - Александр Андреевич Проханов

Дома Ядринцев раздел её и положил в горячую ванну. Она лежала без сил в тёплой воде. Он наклонился над ней, мыл её грязные ноги.

Глава пятнадцатая

Все дни после бегства из дома Ирина была притихшая, погасшая. Казалось, все косточки её были перебиты, все жилки порваны. Она лежала под пледом, лицом к стене. Ядринцев её не тревожил, ходил на цыпочках, словно в доме были скрипучие половицы. Звал к столу, она отказывалась. Он приносил ей кофе, бутерброды. Она чуть притрагивалась. Он боялся уйти из дома, заказывал по телефону пиццу, виноград, персики. Она почти не ела, дремала.

Ядринцев чувствовал, что поразивший её недуг, поселившаяся в ней тьма медленно её покидают. Она поднималась с дивана, шла к зеркалу, водила гребнем по волосам.

– Хочешь послушать музыку? – предлагал Ядринцев. Она отказывалась.

– Хочешь посмотреть сериал? – Она качала головой.

– Хочешь, расскажу небылицу? – Она подошла к нему и поцеловала в щёку.

Ядринцев счастливо, на цыпочках, отошёл, боясь спугнуть в ней эту внезапную нежность. Работая за компьютером, он увидел, что Ирина ходит по комнатам и касается предметов, мебели, висящих на стене коробок с бабочками. Платком отирает с них пыль, невнятно шепчет.

– Что ты делаешь?

– Хочу, чтобы твои вещи меня не чурались. Я с ними разговариваю. Они становятся ко мне добрее.

Ядринцев собирался навестить отца, хотел выбрать чистую рубаху. Все рубахи были несвежие. Он забыл сунуть их в стиральную машину. Нашёл чистую, не глаженную. Петли на рубашке были узкие, пуговицы с трудом пролезали. Он мучился, не мог застегнуть манжету. Она смотрела, как он раздражённо борется с пуговицей. Подошла.

– Я помогу.

Коснулась его руки и продела в петлю маленькую перламутровую пуговку. Он боялся шевельнуться, видя близко от своих губ её тёмные брови.

– Я навещу отца, оставлю тебя ненадолго. Ты не уйдёшь? – он боялся, не проснётся ли в ней её страдание, не убежит ли она. – Не уходи без меня.

– Не уйду, – послушно обещала она.

Отец Ядринцева – Степан Данилович – жил одиноко в большой квартире на Сретенке. Жена его, мать Ивана, скончалась одиннадцать лет назад, и Степан Данилович, однолюб, долго горевал, плакал, чуть не каждый день ездил на Ваганьковское кладбище, а потом затих, печально уединился, одиноко старился. Ядринцев, весь в поездках, в творчестве, не часто навещал отца. Видел, как от раза к разу он тает. Западают полные теней щёки, выступают надбровные дуги, слёзно, умоляюще смотрят из глазниц выцветшие стариковские глаза. Будто испуганно просят простить за неведомую вину, но не находят прощения.

Ядринцев купил свежий, пахнущий пекарней хлеб. Заехал на рынок и взял у азербайджанцев осетрину, белую, с янтарной слезинкой. Розовую поморскую сёмгу, на которой блестела прилипшая перламутровая чешуйка. Банку красной икры, где в каждой икринке мерцала капля солнца. Лакомства для отца, ленившегося готовить. Консервы, нарезки, а то и «Доширак», который он называл «кормом птиц небесных».

Отец открыл дверь, и они не обнялись, а только коснулись плечами. Ядринцев ощутил худобу отца, костлявость рук, сутулость спины, слабость ног, которые, казалось, подгибались в коленях.

– Ну, хорошо, спасибо, зашёл.

Отец был в домашней блузе, застиранной, несменяемой, к которой привязался и не хотел менять на другую. Прятался в неё, как улитка в завиток ракушки.

– Ну, ну, проходи. А это ещё зачем? – он ворчливо журил сына за подношения, но Ядринцев видел: отец рад гостинцу. – Давай чаёвничать.

Они пили чай на кухне. Ядринцев резал осетрину на белые лепестки с ядрышком хорды, мазал на хлеб масло. Отец совал в рот бутерброд, жевал, закрыв глаза, двигая коричневым кадыком. Ядринцев радовался, что отец получает от еды удовольствие.

– Ну, что в мире творится? Где был? Что делал?

– Был в Питере. Посетил завод. На ледоколе в рубке мой дизайн. К весне спустят на воду. Волобуев – богатырь.

– Таких ледоколов у России должно быть сто, а мы один никак не достроим.

– Будет и сто.

– Сотый твой внук построит, – отец сердито отложил бутерброд и раздражённо винил Ядринцева за отсутствие ста ледоколов. – А Волобуев – богатырь, не мне чета.

Отец посмотрел на свою руку. На пальцах почти не осталось плоти, проступили кости, вились чёрные вены, желтели неухоженные ногти. И глядя на форму отцовских ногтей, Ядринцев увидел их сходство со своими, розовыми, ровно подстриженными. Родовое сходство больно тронуло. Захотелось прижать к себе отца, не отпускать от себя, не дать уйти.

– Вчера сообщили из Торговцева. Наша изба сгорела.

– Как? Почему?

– Не знаю. Может, замыкание. Или подожгли. В доме жить надо, а без жильца дом погибает. Мама наша была жива, ездила. Любила Торговцево. А мы с тобой избу забросили. Старое, оно такое, заботы требует.

Ядринцев угадал горькую мысль отца. Отец, как и старая изба, нуждался в уходе. Тосковал по жене, никого не пускал в дом. В сгоревшей избе сгорела их общая счастливая жизнь, когда все они были вместе. Изба своими венцами, суками, белой печью, оконцами, на которых зимой расцветали белые папоротники, а летом бегали тени чудесной берёзы, – обнимала их, сберегала, а они берегли избу. Они любили её, а изба любила их. Крепко стояла среди дождей, снегов, листопадов.

– Поедем в Торговцево, посмотрим, что осталось.

– Осталось пепелище, сынок. Зачем ворошить пепел? Пусть зарастёт травой.

Они молча сидели, поминали избу.

Она была большая, высокая, над рекой, с далёкой, на другом берегу, колокольней. Досталась Ядринцевым от крестьянской семьи, переехавшей в город. Ядринцев, мальчиком, шаря в тёмном сарае, находил деревянное корыто, долблёную ступу, деревянные, с гнутыми полозьями, сани, деревянный гребень для расчёсывания льна, колёсную прялку, деревянные лопаты, деревянные вилы – множество приложений к деревянной избе, которая пустила к себе новых жильцов, окружила наивной стариной. Теперь всё это сгорело, пополнив своим пожаром множество других пожаров, где сгорали избы, дворцы, города, царства, и человечество избавлялось от прошлого, предавало его огню, превращало в пепелище.

– А помнишь, Ваня, как мы с мамой катали тебя на санях? Снег сходил, текли ручьи, мы тянули санки по ручьям, а ты сидел, хохотал, погонял нас прутиком?

Отец вытянул шею, глаза в глубоких глазницах стали зорче. Он вглядывался в ту даль, где всё сверкало, струилось. Влажно туманились леса, летели чибисы, и все трое, счастливые, любящие, ликовали среди весны, и изба встречала их скрипучим крыльцом, высоким порогом, кружевами резных наличников.

– Пап, а помнишь, ты показал мне заповедный луг? Я был совсем маленький, ноги заплетались в