Милый танк - Александр Андреевич Проханов

Первый, из чеканной меди, возвышался над Москвой-рекой, был резидентом северокорейской разведки. Имя разведчика было Пак. Тот долго юлил, уходил от прямого ответа, пока, наконец, ни сообщил, что по реке, среди льдов, проплыл кораблик в сторону Министерства обороны. Ушац поблагодарил Пака за информацию и устремился к памятнику Энгельсу, что стоял на слиянии Знаменки и Остоженки. Энгельс был Ким, резидент южнокорейской разведки, и сообщил, что несколько дней подряд к нему на голову садится сизарь, оставляя метку в виде украинского трезубца. Ушац сопоставил информацию о трезубце с корабликом, уплывшим к Министерству обороны, и картина начинала складываться.

Он погнал машину по бульвару к памятнику Гоголю. Тот с постамента взирал на белокаменное здание Генерального штаба. Его звали Дик Коэн. Он был американский резидент и охотно сообщил Ушацу, что в Генштаб доставили свежие карты Украины с красными кругами вокруг Киева, Харькова и Одессы.

Второй памятник Гоголю на Собачьей площадке, по имени Майкл Бом, был резидент американской военно-морской разведки Неви Энелайсес. Он подтвердил данные первого Гоголя, что усиливало их достоверность.

Памятник Тимирязеву на Тверском бульваре был резидентом японской разведки Моцуморо Янахи. Он подслушал разговор двух студентов, бегущих в Турцию от мобилизации.

Подробности множились, но цельная картина отсутствовала.

Памятник Толстому в Хамовниках скрывал кадрового французского разведчика Поля Вильена. Тот сообщил о случаях, когда граждане с украинскими фамилиями, опасаясь преследований, меняют их на русские.

Ушац дружил с Полем Вильеном, миловидным, ироничным французом, умевшим так завязывать шёлковый фиолетовый бант, что ему мог позавидовать любой художник Монмартра. Они гуляли с Полем по Парижу. Поль водил Ушаца по милым недорогим кабачкам, где подавали молодое вино из виноградников Луары и жареных хрустящих креветок. Когда они в летних сумерках вышли на Гревскую площадь и стояли под фонарём с летающими белыми бабочками, Ушац спросил:

– Поль, правда ли, что палач, рубивший на гильотине головы аристократам, жаловался, будто бы отрубленные головы падали в плетёную корзину и зубами прогрызали в корзине дыры, и корзины приходилось менять?

– Прутья корзины были жесткие, и головы портили зубы. Им требовался дантист.

Это воспоминание было мимолётным в морозной февральской Москве.

Ушац миновал Тверской бульвар и оказался на площади возле памятника Пушкину. Это был немецкий разведчик Ганс Швабе. Говорили, он дальний потомок Шелленберга. Его нюх разведчика – это наследственный дар. Швабе стряхнул снег с плаща, нагнулся и поправил красные розы, рассыпанные у подножия памятника. Только после этого сообщал Ушацу, что в Тверской губернии, в лесах, срочно заготовляют крупные партии сосновых гробов и отправляют на границу Брянской области и Украины. Информация была крайне серьёзной. Ушац переспросил Швабе, верно ли, что гробы из сосны, а не из берёзы или осины. Порода дерева была важна, ибо в разведывательной информации нет мелочей.

С Гансом Швабе Ушац познакомился во Франкфурте на книжной ярмарке. Россия презентовала несколько блистательных романистов, которые теперь отнесены в разряд русофобов. Немцы презентовали роман молодого прозаика, которого Швабе называл новым немецким нибелунгом. Они хорошо выпили со Швабе, заключив договор о сотрудничестве разведок. После попойки Ушац недалеко от железнодорожного вокзала завалился в публичный дом, где его обслужила проститутка из Мексики, предварительно вымыв в пахучих пенных шампунях. Теперь Ушац был благодарен Швабе за бескорыстную помощь, ибо в другом случае за подобные сведения пришлось бы заплатить немалые деньги.

Маяковский на Триумфальной был китайским резидентом по имени Чжоу Сенли. Они познакомились в Пекине, в Летнем императорском дворце у прудов, где скользили расписные ладьи, и гребцы в халатах, шитых шелками, осторожно отгоняли от лодок огромных золотых вуалехвостов. Чжоу Сенли и Ушац состязались в ловкости, вставали на ходули и ходили среди кричащих павлинов. Китайский друг сообщил Ушацу, что недавно у подножия памятника молодые поэты читали стихи. Девушка в вышиванке прочитала стих, где были слова: «Дэ побачив кацапуру, там и рижь». Ушац поблагодарил разведчика, крикнул павлином и покатил к Белорусскому вокзалу, где высился памятник Горькому. В сутулом усатом волгаре обосновался разведчик Моссад Израэль Грундфельд, попросту Изя.

Ушац гостил у Изи в его небольшом и приветливом доме в окрестностях Иерусалима, на краю пустыни Негев. Радениями трудолюбивых евреев пустыня превратилась в маслинные рощи и фруктовые сады. Ушац и Изя беседовали под цветущей маслиной в тёплых сумерках благоухающего вечера. Темой беседы, как обычно, была Россия, этот духовный филиал иудаизма. Вокруг летали зелёные светляки, и Ушацу казалось, что светлячки вычерчивают в воздухе письмена древней рукописи. Письмена быстро гасли, и Ушац не успевал их прочитать. Знал, что это были пророчества о дивном муже, что явится среди еврейского народа и построит Третий Храм. Ушацу, опьяневшему от лёгкого вина, казалось, что в тайнописи светлячков он угадывает своё имя.

Теперь, на Белорусском вокзале усатый волгарь сообщил, что ночью по железной дороге в сторону Беларуси проследовал эшелон с новейшими танками. Среди машин, оснащённых лазерными прицелами, системами космической связи, скорострельными пушками, находился танк, построенный из бересты, с соломенной пушкой, деревянными катками и желудями в пулемётных гнездах. Ушац поблагодарил Изю за бесценную информацию, просил передать поклон маме, тете Хае. Решил проверить из параллельных источников информацию о берестяном русском танке – этом проклятье двадцать первого века.

От Белорусского вокзала по Лесной и Палихе Ушац попал на Божедомку. В чёрных заснеженных липах стоял памятник Достоевскому. Казалось, несчастный выбежал из палаты как был, в халате и шлёпанцах, застыл в снегопаде, накинувшем на больничный халат белый воротник. Но несчастный вид памятника был обманчив. Под больничным халатом скрывался ветеран английской разведки Джейкоб Килби. Казалось, совсем недавно Ушац и Килби сидели в уютном пабе на Пикадилли, Ушац пил тёмный, с шоколадной пенкой, «Гиннес», и Килби увлечённо рассказывал о секретах приготовления бедуинами кофе в пустыне. Одно жареное кофейное зерно. Крохотная ступка с пестиком, растирающая зерно в пудру. Маленький, как напёрсток, сосуд. Кипяток на спиртовке. Сахар. Несколько капель густого, как смола, сладчайшего напитка. И бедуин полон сил, ведёт караван под огненным солнцем Сахары. Во время рассказа мимо окна паба пробежал опальный олигарх Березовский. У него было безумное лицо, обмотанный вокруг шеи синий шёлковый шарф развевался.

– Куда так торопится Березовский? – спросил Ушац у Килби.

– Он торопится догнать свою смерть.

Теперь, на Божедомке, Килби, в шлёпанцах, больничном халате, в пышном снежном воротнике поведал Ушацу, что среди пациентов больницы находится генерал, получивший предписание использовать ядерное оружие против неназванных целей в Европе. Ушац внёс этот штрих в общую картину, и картина оказалась ужасной. Её следовало немедленно показать полковнику Морковину, чтобы тот доложил о ней руководству, и оно вызвало Ушаца на доклад.

Он торопился сделать доклад руководству, но оставалось ещё два агента, у которых могла оказаться ценная информация. Ушац погнал