Милый танк - Александр Андреевич Проханов

святыни. Пальцы начинали дрожать, сжались в сухой тёмный кулак, который всё сжимался. Лицо отца становилось пепельным, по морщинам текли злые чёрные реки, глаза дрожали в глазницах, из губ, мятых, искусанных, вырывался сип.

– Убийцы! Ракету убили! «Буран» убили! Страну убили! Прокрались, как тати в ночи, проползли, как черви, и изгрызли! Всё! Дотла! Ненавижу! – отец был белый, кровь отхлынула, синие глаза стали жуткие, чёрные. Ядринцеву казалось, что отец умрёт. Ненависть сжигала в нём последние силы жизни. Он шатался на стуле. – Закрыли проект! Закрыли заводы! Закрыли лаборатории! Разогнали коллективы! Такие заводы больше никогда не построить! Такие коллективы больше никогда не собрать! Такое государство больше никогда не поднять! Они разрубили ракету. Двигатель вывалился, как грыжа. Они сломали «Буран»! Завод, где строили «Бураны», стал штамповать канцелярские скрепки, а недостроенный «Буран» увезли с завода, поставили на посмешище, сделали там общественную уборную! Надругались! Над убитой страной надругались! Над Космосом надругались! Ненавижу!

Ядринцев налил в стакан воду, поднёс отцу. Но тот оттолкнул стакан. Вода разлилась, стакан разбился. Ядринцеву показалось, что отец оттолкнул его, гонит прочь, винит за разрушение «Бурана», за гибель государства, «страны негасимого света».

– К нам на завод приезжал Горбачёв, сияющий, обольстительный. Всех очаровал, улыбался, жал руки инженерам, рабочим, вдохновлял на труды. Если бы я знал! Если бы я предвидел! Подошёл бы к нему и убил! Прямо в лоб! В глазированную лысину! В чёрную метину! Спас бы ракету, спас страну, спас Космос! – отец смотрел на свой сжатый кулак, будто в кулаке сжимал орудие убийства, которым спасал Космос. Но кулак сжимал пустоту, Космос не был спасён. Отец, облитый водой, среди осколков стакана, был повинен в гибели Космоса.

Они молча сидели. Отец, понурый, согбенный, напоминал старого грифа с голой шеей и приподнятыми костлявыми плечами.

– Папа, хотел спросить. Ты никогда не рассказывал. Я помню в детстве был такой случай. Тебя хотели арестовать. Ты готовился к тюрьме, жёг бумаги. Мама плакала, собирала тёплые вещи. Потом всё улеглось, успокоилось. Что это было, папа? – Ядринцев спустя много лет вспоминал те злые дни, когда отец запирался дома, метался по комнатам, не отвечал на звонки, кричал в телефон: «Я прокажённый! Никогда не звони!»

– Что это было, папа?

Отец молчал, отводил глаза. Ядринцев больше не спрашивал. Этот давний эпизод так и останется неразгаданным, пополнит фамильные секреты и тайны, которые уйдут навсегда вместе с членами рода.

– Я готовил убийство. Не Горбачёва. Его хорошо охраняли. Его приспешника. Из тех, кого называли «прораб перестройки». Страну убивали, и никто не встал на защиту. Могучая армия, её генералы трусливо поджали хвост, а их пинали, вышвыривали из Европы. Комитетчики, «орден меченосцев», скрылись по чуланам. Партийцы, учившие жить, жгли партбилеты. «Красные директора» отдавали великие заводы на разграбление. Ни одного протеста! Ни одного выстрела! Я решил сделать выстрел.

Отец сжал веки. У глаз образовались тонкие, как лучики, морщинки. Казалось, отец прицеливался.

– В Вильнюсе смутьяны брали штурмом телецентр. Милиция защищала башню. Был бой, были трупы. Горбачёв не защитил милицию, отдал на растерзание смутьянам. Одних арестовали, другие бежали в Москву. Меня познакомили с их командиром. Я сказал: «Хочу отомстить». – «Я тоже». – «Тогда убей!» – я показал фотографию. «Где живёт? Надо организовать наблюдение. Выход на работу. Возвращение. Маршруты передвижения. Нужно время». – «Оружие есть?» – «С собой. Моим людям негде жить. Их ищут». – «Бери ключи от избы». Дал им ключи. Они жили в нашей избе. Акимыч мне после рассказывал. «Я, говорит, сразу понял, убийцы!» Всё уже было готово, назначили день, час, выбрали позицию для стрелка. К моему стрелку приходит генерал. «Так и так, сворачивай удочки. Тебя засекли. Бери своих мужиков и мотай. А заказчика мы арестуем». Стрелки погрузились в машины и исчезли. Говорят, ушли за границу. А я ждал ареста. Не случилось. Видно, в органах ещё оставались люди, помнящие присягу.

Отец умолк. Лучики вокруг его глаз исчезли. Отец перестал прицеливаться. Пуля, которая могла изменить ход русской истории, так и осталась в стволе.

– Ваня, твой дед Данила Кузьмич лежит в могиле под Сталинградом. Их поколение создавало страну, защитило её, передало мне великую державу. А я её профукал. Моё поколение профукало державу. Подлое, трусливое, мелкое поколение! Передаём вам развалину. Вам корчиться, изворачиваться, пыжиться, делать вид, что вы дети Великой России. Вы дети предателей, которые предали Родину. Я предатель. Меня можно только презирать. Меня презирает мой отец, лежащий в сталинградской могиле. И ты меня презираешь! – голос отца задребезжал.

Ядринцев взял его коричневую костлявую руку.

– Ты великий человек, отец. Горжусь, что я твой сын. Мы восстановим страну. Построим по твоим чертежам ракету. Я отыщу звезду, которую ты показал, когда мы лежали на стогу. Свеча не погаснет, отец!

Они прощались в прихожей. Не обнялись, а только коснулись плечами.

Дома Ядринцев, едва вошёл, услышал рокот стиральной машины. Пахло стиральным порошком. По комнатам на распялках были развешены и сохли выстиранные рубахи, белые, розовые, голубые. Ирина с тревогой смотрела на него, так ли она поступила, не совершила ли самоуправство. Ядринцев смотрел на разноцветные рубахи, на Ирину, на её вопрошающие глаза. Подошёл и поцеловал ей руку.

Глава шестнадцатая

Из Петербурга в Москву Ушац вернулся вдохновлённый. Он видел себя в новом свете.

– Я – в новом свете! Я – в высшем свете! Я – свет!

В нём нуждались две могущественные структуры, управлявшие мировыми процессами. «Любой процесс, если вдуматься, может стать мировым. Как посмотреть! Как посмотреть, господа!» В нём нуждались, искали помощи, брали на вооружение «эстетику магического конструктивизма», сулили вознаграждение. «Открытия стоят денег, господа! Я – Тесла, не меньше, не меньше!» Он был «двойной агент». Играл на две лузы, был виртуоз, балансировал между двумя полюсами, сталкивал, путал карты, вносил хаос в политические интриги, превращал интриги в спектакли с участием элит, разведок, армий. «Двойной агент», – как много в этом звуке для сердца русского слилось, как много в нём отозвалось!» Это был триумф «эстетики магического конструктивизма». Его новая роль предполагала множество встреч. Банкиры, промышленники, «звёзды» шоу-бизнеса, популярные блогеры, чиновники президентской администрации, и, конечно, ведущие политики, депутаты, сенаторы, и, быть может, сам Президент. «Его высочество! Его сиятельство! Его величество! Его благочестие! Его великодушие! Его великолепие! Его просторечие! Его многомудрие! Ну, всё, всё, довольно слов!»

Но прежде увлекательных и опасных начинаний он должен вернуть себе Ирину. «Несчастная! Глупышка голоногая! Куда уйдёшь от меня?» Её увлек бессовестный и бездарный выскочка, которого Ушац неосмотрительно приблизил к себе, а тот вероломно украл Ирину. «Мелкий